Горький мёд 179
Горький мёд 179 На столе остался ключ. Евгений взял его, машинально хотел положить в карман, но остановился. Много лет этот ключ был для него почти священной вещью. Он открывал дверь, которую Евгений мог запереть изнутри сам. Теперь ключ принадлежал дому, а не ему. Он положил его возле глиняной чашки. Сундук оказался заполнен меньше, чем наполовину. Евгений посмотрел на него с недоумением. Это всё, что он хотел унести, и это можно было поднять одной рукой. Он закрыл крышку, продел ремень через петлю и ещё раз обошёл комнату. Поправил книгу на оставленной полке, подвинул к стене скамью, сгреб угли в печи и накрыл заслонку. Такие действия не имели смысла: сюда придут другие, всё осмотрят, переставят, заберут. Но Евгений не мог уйти, оставив беспорядок. Этот дом приютил его в то время, когда ни одно другое место в мире его не ждало. У двери он остановился. Совсем недавно, здесь, на полу, он кричал, смеялся и рыдал. Теперь комната снова была тихой, только на досках темнело несколько капель крови с разбитых костяшек. Евгений поднял сундук. Он оказался лёгким. Прежде чем выйти, он вынул отцовское письмо, прижал его к губам и снова спрятал за пазуху. Потом открыл дверь и задержался на пороге, глядя на крыльцо, огород, сложенные лишь наполовину дрова и вдалеке - дорогу, по которой каждый день водили людей на рудник. Он не простился с домом вслух. Слова уже были потрачены на крик. Евгений прикрыл дверь, не запирая её, спустился с крыльца и пошёл к воротам, за которые ему разрешили выйти и где ждал экипаж, присланный не для того, чтобы отвезти его в заключение, а чтобы увезти к свободе. Ещё издали он увидел часового. Тот стоял у ворот, чуть расставив ноги, держа винтовку возле плеча, и смотрел на дорогу. Евгений замедлил шаг. Рука, сжимавшая ручку сундука, начала затекать. Ворота столько лет означали для него непреодолимую преграду, что теперь он не мог заставить себя смотреть на них иначе. Здесь следовало остановиться. Дождаться окрика, предъявить бумагу, объяснить, куда идёшь и по чьему приказанию. Даже когда ему разрешали выходить по надобности, за разрешением стояли чужая воля и назначенный час возвращения. Сегодня возвращаться не требовалось. Он знал это, несколько раз повторил про себя, однако ноги всё равно несли его медленнее, чем прежде. Евгений попытался представить, что будет по ту сторону. Вот он минует часового, дойдёт до кареты, сядет… А дальше мысль обрывалась. Когда-то за этими воротами помещалась вся желанная жизнь: дом, родители, Петербург, лица, которые он боялся забыть. Потом он перестал думать о возвращении каждый день, затем научился не думать неделями. Желания одно за другим затихли, и он почти не заметил, как привык обходиться без них. У ворот Евгений остановился и внимательно посмотрел на часового. Молодое обветренное лицо было неподвижно; на щеке возле уха темнела полоска плохо сбритой щетины. Часовой глядел куда-то мимо него, словно ничего особенного не происходило. Евгений ждал, что тот повернётся, спросит, остановит хотя бы движением руки. От ожидания пересохло во рту. Он кашлянул, но часовой только чуть переменил положение винтовки. Бывший узник взял сундук в другую руку. Освободившейся потянулся к холодной железной ручке. Она поддалась сразу, с коротким скрипом, от которого он невольно поднял глаза на солдата. Тот по-прежнему молчал. За воротами стоял мужчина, приходивший к нему с известием об освобождении. Теперь Евгений различал его тёмное пальто, шляпу, белый край воротничка. Мужчина стоял возле кареты, повернувшись к воротам, и ждал. Евгений шагнул за ограду. Под сапогом хрустнул снег. Он сделал ещё шаг и вдруг почувствовал, что колени дрожат так сильно, будто он только что поднялся из шахты после долгой болезни. Сундук потянул руку вниз; пришлось крепче стиснуть ручку, хотя пальцы уже плохо слушались. Евгений посмотрел на дорогу перед собой и заставил себя пройти ещё немного. В груди теснился воздух, который он никак не мог выдохнуть до конца. Позади захлопнулись ворота. Звук был знакомый, тяжёлый, и