Евгений всем телом подался вперёд, прежде, чем успел понять, чего испугался. Несколько ...
Евгений всем телом подался вперёд, прежде, чем успел понять, чего испугался. Несколько мгновений он стоял, не оборачиваясь, с высоко поднятыми плечами. Потом осторожно опустил сундук на землю и разжал пальцы. На ладони осталась глубокая красная полоса. Он вдохнул через рот. Холодный воздух обжёг горло, всё ещё саднившее после крика. Под шапкой, у висков, выступила испарина. Евгений снял головной убор, провёл рукавом по лбу и только тогда оглянулся. Ворота были закрыты. Мужчина уже шёл навстречу. Приблизившись, он чуть наклонил голову, молча поднял сундук и понёс к карете. Евгений хотел сказать, что справится сам, но губы только шевельнулись. Он смотрел, как легко незнакомец несёт его ношу, как кучер спускается с козел, принимает сундук, устраивает его среди дорожной клади и затягивает ремень. Ни один из них не посмотрел на ворота. Спутник открыл дверцу и сел в карету. Евгений понял, что ему дают время, и был благодарен за то, что никто не стоит рядом, не наблюдает за его лицом, не спрашивает, отчего он медлит. Он ещё немного постоял, держа шапку в руке. Ветер тронул мокрые волосы, холод пробрался под ворот полушубка; Евгений поёжился, надел шапку и направился к карете. У подножки пришлось взяться за дверцу обеими руками. Ступня не сразу нашла опору, и он досадливо сжал губы, испугавшись, что сейчас ему помогут подняться, как немощному старику. Но спутник лишь отодвинулся, освобождая место. Евгений забрался внутрь, сел и положил руки на колени, стараясь унять дрожь. В карете было прохладно. Он чувствовал холод даже сквозь одежду, хотя сиденье оказалось мягким, непривычно глубоким. Мужчина поправил полу, прикрывшую ноги, затем негромко велел кучеру ехать. Карета качнулась, полозья заскрипели по снегу, и Евгений невольно вцепился в край сиденья. — Сейчас мы доедем до ближайшего посёлка, — сказал спутник. — Там есть место, где мы можем остановиться на ночлег. Я уже договорился с хозяином. Он приготовит для вас баню. Евгений кивнул, не поднимая глаз. Слова доходили до него порознь: посёлок, ночлег, баня. Нужно было что-нибудь ответить, поблагодарить за заботу, однако любое слово требовало усилия, на которое он пока не был способен. Мужчина, кажется, это понял и больше не заговаривал. Дорога была неровной. Карету потряхивало, на ухабах она кренилась, потом снова выпрямлялась; за стеклом проплывали снег, тёмные стволы, низкие крыши оставшихся позади построек. Евгений смотрел в окно, но почти ничего не различал. Иногда ему чудилось, что сейчас окликнут кучера, лошади остановятся и дверца распахнётся. Он прислушивался, не отрывая взгляда от стекла, и только спустя некоторое время замечал, что снова задерживает дыхание. Солнце стояло уже выше, чем в зимние месяцы, и слепило глаза, отражаясь в насте. По календарю приближалась весна, но здесь её ещё нельзя было почувствовать. На дороге не было ни талой воды, ни обнажившейся земли; в щели тянуло морозным воздухом. Евгений машинально спрятал озябшие. Он не знал, долго ли они ехали, когда спутник заговорил снова: — Меня зовут Еварест Семёнович. Я был доверенным лицом вашего батюшки. При слове «батюшка» Евгений вскинул голову. До этой минуты мужчина сидел почти без лица — человек, который привёз бумаги, взял сундук, распорядился о ночлеге. Теперь Евгений увидел его усталые глаза, складки возле рта, руки в перчатках, спокойно лежавшие на коленях. И вдруг услышал то, чего прежде не заметил: «был». — Что с ним? — спросил он почти шёпотом. Еварест Семёнович помедлил. — К сожалению, Евгений Васильевич, я не могу вас порадовать. Василий Фёдорович Сокольский скончался три года назад. Евгений продолжал смотреть на него. Карету тряхнуло, плечо ударилось о стенку, но он не поправил положения. Три года. Он попытался вспомнить, что было три года назад. Но каждый год не отличался друг от друга. Хотя письма всё же изредка приходили. -Я получал от него известия. - Да, Василий Федорович оставил их для вас. Он очень переживал за вас. И оставил вам всё состояние, — осторожно продолжил Еварест Семёнович. — Тепе