После речи князя пир разгорелся с новой силой. Гусляры вновь ударили по струнам, над ст...
После речи князя пир разгорелся с новой силой. Гусляры вновь ударили по струнам, над столами поднялся говор, зазвенели кубки, а князь, вернувшись на своё место, велел подзывать к себе тех, кто особенно отличился в минувшем походе. В тот вечер государь был щедр. Одних жаловал дарами, другим обещал земли и новые обязанности при княжьем дворе, третьих отмечал перед всей дружиной добрым словом, которое для ратного мужа иной раз было дороже серебра. Каждому находил добрые слова, вспоминал, кто первым поднялся в сече, кто удержал строй, когда дрогнули молодые вои, кто вынес из боя раненого товарища. И дружинники подходили к нему один за другим, склоняли головы, принимали княжью милость и возвращались за столы под одобрительный гул товарищей. По обычаю такой пир мог продолжаться до самого рассвета. После удачного похода никто не спешил расходиться: гусли звучали всё громче, хмельной мёд лился в кубки, старые ратники вспоминали прежние победы, молодые наперебой рассказывали о нынешней и ночь незаметно становилась утром. Но на этот раз привычный порядок был нарушен. Княгиня первой заметила, что с мужем что-то неладно. Ещё недавно он стоял перед дружиной крепко, говорил ровным, сильным голосом и ничто в нём не выдавало ни хвори, ни чрезмерной усталости. Теперь же, сидя за столом, князь вдруг опёрся ладонью о край столешницы и на несколько мгновений замер, словно привычная сила неожиданно оставила тело. Княгиня повернулась к нему. - Что с тобою, Княже? Он будто не сразу услышал её вопрос, затем медленно поднял глаза и попытался улыбнуться. - Ничего, княгиня. Умаялся с дороги, видно. Не молод уже. Он сказал это легко, желая обратить всё в шутку, однако улыбка вышла непривычно слабой. - Может, в покои пойдёшь? - тихо спросила она. Князь оглядел пирующих, словно досадуя на собственную немощь. - Пожалуй, пойду. Пусть люди гуляют. Заслужили. Он потянулся к своему княжьему кубку, но лишь пригубил мёд и поставил его обратно. За весь вечер княгиня видела, как он сделал из него всего несколько глотков, потому и хмельной дурман никак не мог объяснить внезапную тяжесть, появившуюся в его движениях. Когда князь поднялся, ему на мгновение пришлось опереться рукой о стол. Это движение было почти незаметным и среди общего веселья едва ли кто обратил на него внимание, но княгиня увидела. Она знала силу этих рук, видела, как легко они удерживали поводья горячего коня, как поднимали детей и потому эта короткая слабость испугала её сильнее, чем если бы князь пожаловался на боль. - Пойдём, - сказала она негромко. Он не стал спорить. Княгиня проводила мужа до его покоев. Там князь снял тяжёлую праздничную одежду, устало провёл ладонью по лицу и сел на край ложа. - Ничего, - повторил он, заметив её взгляд. - Высплюсь. К утру пройдёт. Она хотела остаться, хотела спросить ещё раз, не болит ли где, не кружится ли голова, но князь уже лёг и прикрыл глаза. - Ступай и ты почивать, княгиня. Завтра поговорим обо всём. Завтра. Именно этого слова она ждала весь день. Завтра она наконец расскажет ему о поверенном. Не всё сразу, быть может, не называя того, что до сих пор не могла произнести даже перед самой собой, но достаточно, чтобы князь понял: человек, которому он доверил дом, более не должен иметь власти ни над семьёй, ни над княжьими делами. Она пожелала мужу спокойной ночи и вышла. Однако, возвращаясь к себе, княгиня никак не могла отделаться от странного ощущения. Она столько месяцев ждала возвращения мужа, веря, что стоит ему переступить порог терема и всё вновь встанет на свои места. Казалось, вместе с князем должна была вернуться прежняя надёжность дома, та незримая защита, которой ей так недоставало всё это время. Но случилось обратное. Князь был рядом, за несколькими стенами, а тревога не ушла. Напротив, теперь она словно обрела вес и всё сильнее давила на сердце.