о во сне, перевернулся на другой бок – к ней лицом и захрапел, дыша ей прямо в лицо. Оп...
о во сне, перевернулся на другой бок – к ней лицом и захрапел, дыша ей прямо в лицо. Опять этот запах кислой капусты, как же её тошнило от него, а может, от мужа? Тихон молчал, день, второй, третий. Свекровь отстранилась – не говорят, значит, не считают нужным. На невестку взглянуть больно, от всего мутит – бледная почти прозрачная. Лишь к выходным муж спросил у Оли: - Ну, что? Была у женского доктора? Всё решила? - Что решила? – недоумённо посмотрела на него жена. - С дитём решила? Когда в больницу? - Зачем? Разговаривали они в большой комнате, позабыв, что в доме не одни. - Мы же обсудили, - медленно покачивая головой, не отрывая взгляда от жены, проговаривал Тихон, - никаких детей! - Но… я думала… - Оля вжалась всем телом в мягкий диван. - Тебе не думать надо, а мужа слушаться, радовать его! – гипнотически кивал он головой, ни одной эмоции на лице. – Завтра же чтобы пошла и всё сделала! - Нет, - вырвалось у Оли, в памяти скользнули слова Марфы Сергеевны, как надо с Тихоном разговаривать. Вышло неуверенно, в глазах животный страх. - Что?! – негромко спросил Тихон и перестал покачиваться. - С первым нельзя, мне женщины на работе сказали, бесплодие может быть. - Кто сказал? – процедил сквозь зубы Тихон. В большой комнате стало невыносимо тесно, Оля не знала, куда деться от его вострых, когтистых глаз, царапали её прямо по сердцу. - Марфа…Сергеевна. - Ты обсуждала нашу семейную жизнь с этой проституткой?! – голос его противно звенел в вечерней тишине. - Нет… она сама заметила, запретила мне тяжести таскать. Тихон встал, прошёл мимо Ольги в спальню – это означало, она должна идти следом, он не требовал никогда. Оля уже сама понимала. Муж сидел на краю постели в их спальне, упёршись локтем в колено, грыз ногти на правой руке, лицо как у статуи. Оля намеренно не закрыла дверь. - Дверь закрой! - Что? - остановилась она у трельяжа. - Дверь закрой, - медленно повторил он, набрав в себя побольше воздуха. Она быстро вернулась, захлопнула двери. Не успела даже обернуться – это полсекунды, буквально! Он уже был сзади, схватил её за шиворот и швырнул на кровать. - Не на-до, - пятилась от него Оля в слезах, собирая в складки покрывало на большой постели. - Я тебя научу как с мужем разговаривать! – снимал он ремень со штанов. – Будешь знать, как языком трепать, личную жизнь с бабами на ферме перебирать. - Тихон, - всхлипывала Оля. Смертельный ужас объял её. Таким мужа она ещё никогда не видела. Он сложил пополам кожаный ремень с медной бляхой, хлопнул им, и со свистом, рассекая воздух, замахнулся. Он избил её всю, бил так, чтобы следов не осталось, а потом изнасиловал. Оля не сопротивлялась, только от ремня пыталась прикрыться руками. Вскрикнуть нельзя - достанется и маме. Он озверел! Как посмела она с ним так разговаривать? Этот урок она точно запомнит на всю жизнь! После случившегося он долго не мог отдышаться. Красный весь, обмахивал себя рукой. Успокоился, повернулся к бесчувственному телу жены, она медленно моргала, глядя мертвецким взглядом в потолок, одна рука отброшена на подушку, другая на животе. Платье в клочья, как в первую брачную ночь. Она зажмурилась и отвернулась. Тихон боязливо дотронулся до её плеча. - Оль, пойми ты меня… ты же сама виновата! Я ж не мальчик. А ты взрослая женщина, должна понять меня, - почти стонал он, убрал руку, не чувствуя её дыхания, лёг рядом – поближе, чтобы обнять, но не решился, поглаживал по оголённому плечику, водя пальцем по красному следу от ремня. Через пятнадцать минут он заснул, удовлетворённый мыслью, что она никуда от него не денется, любит же. В ночной темноте, когда стало так тихо, слышно было ошалелый ветер за окном. Оля молча поднялась с постели, накинула байковый, безобразный халат на плечи и придерживая его руками, на цыпочках пошла к двери, босая. На цыпочках она прошла большую комнату, кухню. Беззвучно сняла тяжёлый крючок с двери, она словно видела в темноте, как кошка, открыла дверь и... побежала. Она бежала босиком, по мокрому, холодному асфальту. Ледяной ливень хлестал её по