А ты все лезешь со своею заботой🤬 Телефон зазвонил так неожиданно, что Марина вздрогну...
А ты все лезешь со своею заботой🤬 Телефон зазвонил так неожиданно, что Марина вздрогнула. Она в это время сидела за кухонным столом перед раскрытым фотоальбомом, где страницы, казалось, еще хранили тёпло детских ладошек, которые когда-то перелистывали их с трепетом. Чёрно-белые снимки, цветные, с пожелтевшими уголками. Катя в песочнице. Катя с мороженым. Катя с бантом набоку — Марина тогда завязала его криво - опаздывала... ...Она не сразу взяла трубку. Потом посмотрела на экран: «Неизвестный номер». Сердце сжалось — не от радости, а от привычки ждать плохого... — Алло, — голос вышел сухим, чужим. — Марина Петровна? — Голос был молодой, дрожащий,— Это Оля. Я с Катей работаю, в отделе маркетинга. Вы меня не знаете, я новенькая, но Катя мне про вас рассказывала… много чего. Марина замерла, сжимая трубку так, что костяшки пальцев побелели. — Катя в бол.ьнице, — продолжила Оля быстрее, словно боялась, что Марина перебьёт, задаст вопросы, которые она не хотела слышать. — Марина Петровна, не пугайтесь. Она жива. Ну, почти. Мы сегодня отмечали день рождения нашего ведущего, в кафе на набережной собрались. Катя тоже выпила — ну, бокал вина, может, два, не больше, — а потом у неё давление резко подскочило. Она упала. Прямо на полу. Потеряла сознание. Мы вызвали скорую. Сейчас она в четвёртой клинике, в кардиологии... Марина закрыла глаза. В животе похолодело. Не в первый раз Катя попадала в истории. То срыв на работе, то долги по кредитке, то ссора до драки с соседом из-за парковки. Каждый звонок с незнакомого номера — будто кто-то ткнул пальцем в открытый нерв. — Где вы? — спросила она, стараясь говорить ровно. Голос предательски дрогнул на слове «где». — Я коллега её. Можно я не буду называть фамилию? Просто… вы не езжайте сейчас. Ночь. Она спит. Я просто… — В какой палате? — Марина встала, нащупала тапочки. Холодный пол под ногами пронзил ступни. — Слушайте, да вы не езжайте. Там режим строгий. — В какой палате? — повторила Марина, и в её голосе прозвучала такая сталь, что Оля замолчала. — Третья. Но вас не пустят. Ночь же. — Пустят. Она положила телефон. На кухне было темно, только экран мобильного освещал ее лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Третью ночь подряд она не могла уснуть. Таблетки от бессонницы, которые ей выписали, больше не действовали. А Катя не звонила неделями, а если звонила, то говорила одно: «Мам, не сейчас. Я занята. Ты мне мешаешь». Она надела старую куртку — серую, в катышках, которую купила ещё при муже. Муж умер пять лет назад, оставив ей двухкомнатную квартиру на Заречной и привычку считать каждую копейку. Она спустилась по лестнице — лифт не работал уже неделю, — она ненавидела это здание, эти серые стены с блеклой краской и эти двадцать семь ступеней до первого, потом ещё двадцать семь до улицы. Она считала их всегда, чтобы отвлечься от боли в коленях...