Света ещё что-то говорила — про «детей бы вам», про «а кому ты нужна в тридцать пять, е...
Света ещё что-то говорила — про «детей бы вам», про «а кому ты нужна в тридцать пять, если сейчас разойдешься», — но Марина уже не слушала. Она смотрела на крошки на столе и думала: вот забавно. Семь лет брака — и единственное, что её теперь держит, это чужой опыт чужого терпения... Дома Денис превратился в хорька из рекламы корма. Таскался по квартире с ведром и тряпкой. Варил суп. Спрашивал про чай. Купил розы — не букет, а куст, в горшке, «чтобы надолго». Приносил ей тапки, как будто она раненая птица. — Марин, я всё исправлю. Я клянусь. Дай мне шанс. Один. — Денис, у тебя был шанс. Семь лет. — Но я же не понимал тогда, что теряю! — Вот именно. — Она поставила кружку на стол. — Ты не понимал, что теряешь, пока не потерял. Это не про любовь, Денис. Это про страх. Любовь не узнаёт о своём существовании из переписки с логистикой. Он обижался. Потом злился. Потом снова приносил цветы. Марина смотрела на его спину — на эту знакомую до последней родинки спину — и чувствовала что-то скользкое, липкое под рёбрами. Не ненависть. Хуже. Равнодушие с обрывками воспоминаний. ...К матери она поехала на восьмые сутки. Нужен был человек, который просто скажет: «Бедная ты моя». Даже не совет. Просто признание, что ей больно. Тамара Фёдоровна выслушала, помолчала и сказала: — Так. Что ты собралась делать? — Я не знаю, мам. Я думаю про развод. — Господи. — Мать поставила на стол чашку так, что звонко стукнуло. — Марина. Тебе тридцать пять лет. ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ. Кому ты нужна в этом возрасте? Денис работает, не пьёт, квартиру купил. Ну один раз оступился. Один раз! — Мам, это не «оступился». Он три месяца жил двойной жизнью. — А кто не живёт?! — Мать всплеснула руками. — Ты выйдешь из этого брака и что? Будешь одна. Марина, я тебе как мать говорю: потерпи. Прости. Забудь. Через полгода вообще не вспомнишь. — Через полгода я не вспомню? — Марина усмехнулась — криво, некрасиво. — Мам, я вспомню это через двадцать лет. Каждое «ты просто чудо». Я буду сидеть на юбилеях его коллег и знать: где-то там человек, который знает какой мой муж. Как он пахнет. Как он смеётся над своими же шутками. И будет улыбаться. — Ну и улыбайся с ним! — Мать подняла голос. — Лучше улыбаться, чем быть одной! Марина, ты меня слышишь? Лучше улыбаться. — Я слышу, мам. — Марина встала. — И поэтому я не буду улыбаться. Через десять дней приехала свекровь. Галина Витальевна. Без предупреждения, с пирогами и с лицом психолога-любителя, который зачитал один доклад в девяностых и с тех пор невозмутим.