Он поставил тарелку перед ней и сел напротив. Паста. Хорошая, с пармезаном — он всегда ...
Он поставил тарелку перед ней и сел напротив. Паста. Хорошая, с пармезаном — он всегда делал пасту, когда чувствовал, что день стоил ей дорого. — Я говорила с ней, — тихо сказала Марина. — Недавно. Прямо. Она обиделась. — И? — И всё. Молчала три дня. Мама звонила. Мама сказала, что я повернулась задом к родному человеку. Стас положил вилку. Аккуратно, параллельно тарелке. Это движение она знала: так он откладывает сарказм. — Скажи мне одну вещь, — попросил он. — Когда ты ей отказываешь — что ты чувствуешь? Марина открыла рот. Закрыла. — Вину. Как будто я украла у неё что-то. Хотя это она у меня крадёт. Вечера. Сон. Тебя. — Ну вот, — сказал Стас. — С этим и работаем. ...А начиналось всё тихо, незаметно, по-домашнему... Год назад Настя заболела. Голос как наждачка, температура, на руках младенец. «Марин, выручи, в аптеку сбегай, я боюсь с ним на улицу, вдруг еще больше заболеет». Марина сбегала. Купила жаропонижающее, молоко, лимоны — всё, как для родной. Потому что и была родной. А потом выяснилось, что болеть — это ещё и две недели не выходить из дома. А в дом нужно молоко. И подгузники. И печенье, потому что «он без печенья не засыпает, а я выйти не могу». Настя работала — ну, как работала. Фриланс, заказы. Муж её, Дима, приходил к девяти, съедал ужин и пропадал в телефоне. «Он же пашет весь день», — говорила Настя. Марина тоже пахала весь день. Только её день заканчивался в час ночи, потому что дневной был разобран на посылки, очереди и «ну, посиди полчасика». Свекровь Насти жила в соседнем подъезде. Марина однажды спросила — осторожно, как трогают незнакомую собаку: — А Мила Викторовна? Она же рядом. По лицу Насти прошло что-то короткое — как сквозняк по занавеске. — Ты не представляешь, что это за человек. Она мне с первого дня читает нотации. Я лучше подохну, чем что-то у неё попрошу. Лучше подохнуть, чем попросить у свекрови. Но у сестры — можно. Сестра — как своя рука: на неё не считают расход, у руки не спрашивает, удобно ли ей. — А Оксана? Она же сидит с малышом целый день. Вам бы меняться. — Ну не знаю… Напрягать чужих как-то неловко. Марина промолчала. Молчание у неё было большое, вместительное, как чемодан. В него помещалось всё: обиды, усталость, глупость сестры, собственная трусость. Отказ ей дался в октябре. Настя записалась в салон — окрашивание плюс маникюр — и позвонила не спросить, а уведомить: — Приходи в три. Он только что поел, дальше спит. Не «можешь», не «выручи». Приходи. Как будто Марина — услуга с абонементом. — Нет, — сказала Марина. И услышала свой голос со стороны: чужой, твёрдый, из другого фильма. — Я не приду. — В смысле? — В прямом. Настя, я не буду подстраивать свою жизнь под твою запись в салон. — Ты серьёзно? Я уже записана! Меня больше не примут, у неё запись на месяц вперёд! — Ты записалась, не спросив. Мне почему-то не позвонили, когда ты записывалась. — Ну потому что я знала, что ты поможешь! Вот. Вылезло, как прыщ в день свидания. Знала, что поможешь. Не потому что любишь. Потому что не откажешь. — Тебе легко говорить, — севшим голосом бросила Настя. — У тебя детей нет. Ты не знаешь, что такое быть привязанной. Марина знала. Она была привязана уже почти год — только не к ребёнку, а к чужой жизни, как собака на цепи, оставленная у незнакомого подъезда... Мама позвонила вечером. Марина слушала, прижимая трубку плечом, и мыла посуду — вода была горячей, почти обжигала, и это было единственное телесное ощущение, которое она сама себе выбрала за день.
Канал в каталоге Максиметера
1 726 подписчиков · Медиа и блоги