о няня, но она не может оставаться с нами двадцать четыре на семь. Да, мне приходится н...
о няня, но она не может оставаться с нами двадцать четыре на семь. Да, мне приходится ненадолго оставлять их с ней, но потом всё своё время я отдаю детям. Поэтому не могу лечь в больницу, ходить по обследованиям и думать только о себе. – Татьяна Владиславовна, поймите…– начал Соколов, но она перебила его: – Может, мне и не дано увидеть, как они растут, может, мне осталось мало. Но то время, которое у меня ещё есть, я проведу с ними. Слышите меня? Не в больницах, не под капельницами, а с ними. – Это опасная позиция, – возразил врач, повышая голос. – Вы должны бороться. Ради них же. – Я борюсь, – ответила Татьяна, поднимаясь. – Всю жизнь борюсь. А вы не ждите меня больше здесь. Я не приду. Она развернулась и пошла к двери, не слушая, как Соколов что-то говорит ей вслед. Она вышла в коридор, закрыла за собой дверь и остановилась, прижавшись спиной к холодной стене. Слёзы душили её, но она не позволяла им пролиться. Она поплачет, но не здесь и не сейчас. Только с одним человеком она могла себе позволить быть слабой женщиной, и всё сейчас отдала бы, лишь бы прижаться к его плечу и разрыдаться, обвиняя эту жизнь в несправедливости. Но он никогда не позволял ей даже мечтать об этом. И лишь однажды, всего на одну секунду коснулся её губ, вложив в это прикосновение всё, о чём она, всю жизнь как нищий на паперти, молила его. Татьяна вышла на улицу, села в машину и завела мотор. Руки дрожали, но она не обращала на это внимания. Она ехала домой, к детям. К Платону, который ждал её с нетерпением. К крошечной смуглянке Алёнке, которая становилась всё шустрее день ото дня. К той жизни, которую она должна была успеть прожить. *** Придорожная забегаловка при мотеле считалась не самой худшей на этом участке трассы. Здесь всегда было людно: дальнобойщики, курьеры, случайные путники, семьи, едущие на юг. Пахло жареным луком, крепким кофе и дешёвым табаком. На стойке блестели потёртые подносы, за окнами гудели фуры, а в углу хрипел старый телевизор, показывая бесконечные новости ни о чём. Василина работала здесь за пятерых, вкалывая как проклятая. Она носила подносы, протирала столы, мыла полы, чистила овощи, когда было нужно, становилась у печи и жарила пирожки, а ещё принимала заказы и улыбалась, когда хотелось отвернуться. И терпела. Терпела всё. Приставания, шлепки по заду, сальные шуточки, которые отпускали мужики, пропахшие соляркой и потом. – Вась, а Вась, – окликнул её грузный дальнобойщик с рыжей щетиной, когда она ставила перед ним тарелку с борщом. – А чего это ты такая грустная? Мужика, что ли, нет? – Есть, – огрызнулась Василина беззлобно. – Не удовлетворяет, что ли? – хохотнул другой шофёр камаза. – Ишь, злая какая сегодня. – Тебя забыла спросить, какой мне быть, – огрызнулась Василина. – Слышь, ты чё дерзкая-то такая, – заржал он и хлопнул её по округлившемуся заду. – Ух, какая! Василина хлопнула его по руке и отошла, не оборачиваясь. Раньше она бы заорала на нахала, вцепилась бы ему в лицо, расцарапала до крови, как дикая кошка. Но это раньше. Теперь она просто уставала. Внутри всё выгорело, осталась только серая пустота и желание дожить до конца смены, а потом упасть на кровать в подсобке, где хозяин разрешал ей ночевать. Она взяла следующий поднос и пошла вдоль столиков. За окном моросил дождь, машины шуршали по мокрому асфальту, и в этом шуме было что-то убаюкивающее. Она почти не смотрела на посетителей, просто выполняла привычные движения. И вдруг остановилась. За дальним столиком у стены сидел человек. Черноволосый, смуглый, с тяжёлым, хмурым взглядом. Он не ел и не пил. Просто сидел и смотрел на неё, не отводя взгляда. И этот взгляд был таким знакомым и невозможным здесь, в этой придорожной дыре, что поднос выскользнул из её рук и с грохотом рухнул на пол. Тарелки разлетелись, борщ разлился по линолеуму, по чьим-то ботинкам. Люди обернулись, кто-то выругался. Василина не слышала их. Она смотрела на человека за столиком. Тимур… Тимур, брат Марата. – Чёрт… Он не двинулся. Только чуть приподнял руку и сделал короткий жест –