Полынь - 2, глава 41 В доме Захара Большакова в Михайловке было душно и накурено. За ...
Полынь - 2, глава 41 В доме Захара Большакова в Михайловке было душно и накурено. За столом сидели трое: сам Захар, коренастый мужик с густой бородой, голыбинские братья Геннадий и Василий. Четвертым был Степан Пустоутов, смуглый, с острыми глазами, который заглянул к соседу за пилой, но задержался, услышав разговор. Затягиваясь сигаретой, Геннадий пересказывал историю своей недавней встречи с Андреем-егерем. Василий вставлял свои словечки, и рассказ получался живым и обстоятельным. Степан постукивал себя ладонью по колену. Захар хмурился, качал головой, правил мусатом нож и молча слушал. Когда они закончили, он отложил нож, закурил и медленно заговорил: – Слышал я про этого Андрея. Недолго он в должности, а уже почувствовал свою силу. Люди говорят, он с браконьеров деньги берёт. Прикрывает глаза на их бесчинства. Толька Егоршин с десяток лис за месяц перебил. Иван Портной опять за капканы взялся. Теперь им бояться нечего. – А я ещё удивлялся, с чего она быстро домишко свой поправил, – развёл руками Василий. – Чему ты удивляешься? – повернулся к нему брат. – Лес опустошат, а он молчит. Только за своё берёт. И медведя того, Гришку, хочет убить. Степан нахмурился, постучал пальцем по столу. – Это же Полинкин медведь, – сказал он. – Мы его не дадим в обиду. Пусть живёт. Он людям не мешает. – Вот и я о том же, – кивнул Захар. – Егерь этот – чужак. Пришёл – и сразу командует. Ни закона не знает, ни порядка. Так нельзя. Надо его осадить. И побыстрее. – Как? – спросил Василий. – Он – егерь. Всё официально. У нас прав нет. Пожаловаться, конечно, можно, только как докажешь? Он ведь не дурак, берет так, чтоб всё было шито-крыто. Захар усмехнулся и прищурился. – Последить за ним надо. Соберём доказательства, что он заодно с браконьерами. А потом заявим – в лесничество и в полицию. – По-людски это, что ли? – с сомнением проговорил Василий. – Сами ведь недавно хотели этого медведя завалить. Захар кивнул, соглашаясь. – Правильно, – сказал он. – Было такое. Да только что было, то быльём поросло. Вы как хотите, а я за Полинку. Степан откинулся на спинку стула. – Ладно, – решил он. – Будем следить. Если что – дадим знать. А пока пусть думает, что он хозяин. *** Вот уже неделю Татьяна не могла найти себе места. Мысли о маленькой Алёнке не давали ей покоя. Она пыталась убедить себя, будто ей всё равно, что дочь Василины вырастет такой же наглой и жадной, как её мать. Что она не хочет брать на себя чужую обузу – у неё своих забот хватает: Платон, няня, жизнь, которую нужно строить заново. Но каждый раз, когда она закрывала глаза, видела крошечное детское личико, слышала плач и чувствовала, как сжимается её сердце. Совесть грызла её с каждым днём всё сильнее. Последние два дня Татьяна почти не спала, совсем не ела, только смотрела на телефон и думала, думала, думала. – Дура! Что ты выдумала?! – ругала она себя. – Ты никогда не была сентиментальной. И уж тем более по отношению к отпрыску Василины. Зачем тебе это? Очнись!!! А потом просто набрала номер органов опеки и сказала, что готова забрать ребёнка. На том конце провода ей ответили, что ждут её с документами. Татьяна положила трубку и долго сидела в темноте, слушая, как бьётся сердце. Она не знала, правильно ли поступила. Но внутри, где-то глубоко, стало спокойнее. Утром она приехала в приют, взяла на руки девочку, прижала её к себе, выдохнула и улыбнулась. *** Василина толкнула дверь придорожной забегаловки, и её окутала тошнотворная смесь запахов жареного лука, дешёвого табака и плохого кофе. Она вернулась сюда, как побитая собака возвращается в свою конуру. Здесь она работала, пока не встретила Стаса, пока не родила Алёнку, пока не знала, что жизнь может быть другой. Теперь всё вернулось на круги своя. За стойкой стояла тётя Клава, грузная женщина с вечно красными руками. Увидев Василину, она нахмурилась, но ничего не сказала. Только кивнула на табурет у стойки. – Садись, – сказала она коротко. – Что надо? – Работа нужна, тёть Клав, – вздохнула Василина. – Дитё где? – Оставила у сес