ернулась баба Зина. В руках она держала старый, затёртый до дыр армейский вещь-мешок, д...
ернулась баба Зина. В руках она держала старый, затёртый до дыр армейский вещь-мешок, доверху набитый нехитрой провизией: лепёшками, сухим твёрдым куртом и куском солёного мяса. Через плечо у неё был перекинут тяжелый кожаный бурдюк – ёмкость для воды, похожая на большую раздутую грелку. — Вот, возьмите, это вам на первое время, — еле слышно, шепелявя и опасаясь разбудить деда, заговорила баба Зина. — Много вы на себе не унесете, тяжело будет. Так что по дороге придётся и поголодать. Если совсем невмоготу станет, обходите стороной одиночные точки, а заходите только в большие аулы, что попадутся на пути. Их немного в этой глуши, но они есть. Не дай бог вам снова нарваться на такого же хозяина, как мой дед… Ну всё, вы взрослые женщины, разберётесь. Идите, пока окончательно не рассвело. Идите быстро. На рассвете мне придется поднять шум самой, иначе Онгар быстро обо всём догадается. Женщины уже были готовы рвануть в темноту сломя голову. Но внезапно проснувшаяся совесть Тамары кольнула её изнутри. Она подошла к старухе и тихо спросила: — А как же вы? Как ваше стадо, хозяйство? Вы ведь физически не справитесь здесь вдвоём с больным стариком! Лилия бросила на подругу убийственный, уничтожающий взгляд, словно та сошла с ума. А баба Зина лишь благодарно улыбнулась в темноте. И в этой усталой улыбке читалось всё: и горькая женская грусть, и застарелая хитрость, и невероятная, цепкая живучесть старой степной лисы, которая за долгие годы привыкла к тому, что разные залётные птицы вроде Лилии и Тамары то прилетают, то улетают из этой степи, а она неизменно остаётся здесь хозяйкой. Тамара не стала спорить. Она молча выхватила из рук старухи тяжёлый вещь-мешок, перекинула прохладный бурдюк с водой Лилии, коротко и сухо кивнула бабе Зине на прощание. Они пулей влетели в свою тесную, пропахшую сыростью каморку, которая служила им тюрьмой все эти долгие годы. Быстро схватили теплые вещи и бросились наутёк. Они почти бежали, то и дело спотыкаясь в темноте, но упрямо держа курс туда, куда велела баба Зина, ориентируясь на едва заметный в предрассветной дымке тёмный силуэт единственной в округе чуть заострённой горы. Ноги словно сами несли их вперед, отталкиваясь от проклятой земли. И уже очень скоро зловещая точка, безжалостно укравшая у них лучшие годы жизни, навсегда растворилась, осталась где-то далеко позади, в холодной и серой утренней мгле.