овременно вспыхнувшего созвездия талантов просто не было ни в одной стране мира. — 17 июля 2026 г. в 13:21:39.626
овременно вспыхнувшего созвездия талантов просто не было ни в одной стране мира. Анатолий Михайлович подумал и сказал: «Знаешь, мы все были детьми войны, большинство – буквально, остальные – по духу. С физической точки зрения наше поколение было, наверное, не самым лучшим – вечно голодные, недокормленные, болеющие… Но вот с точки зрения духовной, с точки зрения творчества… В общем, нам было о чем рассказать людям. К тому моменту, когда мы стали взрослыми, мы уже многое видели». Когда я пересказал это объяснение Нике Георгиевне, она согласно кивнула: - После войны и в конце войны было огромное моральное напряжение, причем очень положительное, тянущее человека вверх. Я училась в художественной школе, еще во время войны и была эвакуирована на Урал со школой, без родителей. И вот работы детей-художников того времени – абсолютно потрясающие. Вот это военное напряжение, какое-то сопротивление внутреннее – оно вызвало такой подъем! Это же было! Это сейчас как-то модно снижать, говорить чуть ли не про пораженческие настроения во время войны, но это не так. Был моральный подъем. Мы как сумасшедшие работали. Мы работали в колхозе, мы вязали снопы, мы молотили хлеб, мы резали подсолнухи, и мы работали и как художники. Вот это напряжение, наверное, осталось в нас и после войны. И это нельзя преуменьшать. Это нельзя преуменьшать. Мы как-то вспоминаем только то, что было плохого – а плохого было очень много, были просто страшные вещи. Да что далеко ходить - моя тетя, мне было 12 лет, когда ночью пришли и ее увели, и она не вернулась. В школе Лепешинского в 1938-м чуть не половина детей осталась сиротами. Так что все это было. Но параллельно был какой-то огромный подъем духа. Были надежды. Была какая-то, не религия, но вера во что-то хорошее. Между прочим, я была пионеркой, но я не была комсомолкой, я не пошла в комсомол. Я не была политически активной, совсем не была, и все равно – повторюсь, подъем какой-то национальный был. Ну а после войны стали рождаться дети, им нужны были книги. Правда, сначала надо было художником стать. У меня в выборе профессии особых сомнений не было. Я рисовала, рисовала всегда и знала, что буду рисовать всегда. Я помню, когда мы в десятом классе с моими товарищами думали – куда идти… Я ведь кончала не художественную школу, я переехала к родителям и кончала обыкновенную казахстанскую школу в городе Чимкенте. И вот я тогда всем заявила, что буду поступать в художественный институт, а если меня не примут – я пойду работать в зоопарк. Я очень люблю животных и пойду работать в зоопарк. А потом опять буду поступать. Но меня приняли. И действительно – в 1943 году Ника Гольц становится студенткой Московского государственного художественного института имени В.И. Сурикова. - Я не думала заниматься иллюстрацией. Я училась на монументальном отделении в мастерской Чернышова. Думала, пойду, как папа, по архитектурной части, мечтала расписывать здания и вообще заниматься монументальной живописью - мы писали фрески, делали сграффито. Но вышло так, что нашу мастерскую закрыли, там был переворот в институте. Выгнали Герасимова, убрали нашего преподавателя монументального отделения Николая Михайловича Чернышова – потрясающего педагога и прекрасного художника и человека. И я закончила институт в 1950 году не как художник-монументалист, а просто как живописец - хотя мой диплом был написан темперой и был вполне монументальным. Здесь я опять прерву рассказчицу и напомню, что по крайней мере одна монументальная работа в послужном списке Ники Георгиевны есть - роспись фойе Музыкального театра для детей им. Н.И.Сац, с включением двух панно по эскизам академика архитектуры Г.П.Гольца, отца художницы. - Но монументалиста из меня не вышло. Дело в том, что когда я училась на третьем курсе, погиб отец. Автомобильная катастрофа, его сбила машина. Нужно было как-то зарабатывать на жизнь – мы остались с мамой, мне 20 лет, я еще учусь, и жили мы на мамину пенсию. Тогда я пошла делать какие-то открытки, календари. А иллюстрации