Поезд Хибиногорск — Москва и четыре пригласительных билета в одном купе.
Поезд Хибиногорск — Москва и четыре пригласительных билета в одном купе. Вокзал пах дождём, углём и свежей выпечкой из привокзального ларька. Объявляли посадку, и люди с чемоданами бежали по перрону, как будто поезд мог уехать без них. А он стоял, старый, зелёный, и ждал. Колёса его не стучали, а как-то задумчиво переговаривались между собой, двери вздыхали, а где-то под полом что-то позвякивало, словно там везли связку ключей от всех купе сразу. У окна в третьем вагоне стояла Маша. Она смотрела на мокрый перрон, как носильщик в синей форме толкает тележку, как женщина в красном платке машет кому-то рукой. Маша уже в четвёртый раз мысленно проверила, на месте ли паспорт, пригласительный билет, телефон и упаковка влажных салфеток. Всё было на месте. Но пятая проверка не помешает. Рядом Даша воевала с рюкзаком, который не желал помещаться в багажный отсек. Рюкзак был набит так, будто Даша собралась не в Москву на три дня, а в кругосветное путешествие с заездом на Северный полюс. Она пыхтела, подпихивала его коленом и что-то шептала, как будто уговаривала. — Ну и лежи здесь, — сказала она наконец. Рюкзак не ответил и застрял ещё сильнее. Маша села на нижнюю полку. Достала из кармана маленький блокнот в клеточку, раскрыла на первой странице и аккуратно вывела: «Список важных вещей». Под цифрой один написала: «Паспорт». Под цифрой два — «Пригласительный билет». Под цифрой три — «Телефон». Даша заглянула ей через плечо. От Маши пахло мятной жвачкой и ещё чем-то сладким, как от леденцов. — А влажные салфетки где? — спросила она. — Под четвёртым номером. — А шоколадка? — Шоколадка — это не важная вещь. — Это самая важная вещь, — возмутилась Даша. — Особенно если всё остальное потеряется. В этот момент дверь купе открылась, и на пороге возникла проводница. Это была женщина лет пятидесяти, крепкая, в форменном жилете с блестящими пуговицами и с причёской, которая держалась на такой силе духа, что никакая тряска не взяла бы её. Звали её тётя Клава. В руке она держала старый кожаный блокнот, а в кармане у неё позвякивали ключи. — Так, девочки, — сказала она тоном, каким объявляют посадку на рейс. — Чай через сорок минут. Сахар — по одному кусочку. Печенье — по два. Громко смеяться можно, но после одиннадцати — шёпотом. В туалете не курить, хотя вы и не курите. И не вздумайте меняться купе. У меня на каждое место — своя галочка. Она вынула из жилета блокнот, раскрыла его и поставила две галочки с таким лицом, будто от этого зависела судьба всей железной дороги. Потом внимательно посмотрела на Дашин рюкзак, который всё ещё торчал из багажного отсека, и покачала головой. — Это у тебя что, с собой весь дом? — Нет, — буркнула Даша. — Только самое нужное. — Тогда понятно, почему ты не можешь его засунуть, — вздохнула тётя Клава. — Самое нужное всегда самое большое. Она вышла и в купе стало тихо. За окном поплыл мокрый перрон, потом склады, потом серые дома с жёлтыми окнами. Поезд набирал ход, и колёса застучали чаще, как будто торопились поскорее выехать из города. — А мы и не собираемся меняться, — сказала Маша, ни к кому не обращаясь. — Нам тут нравится. — Это пока, — загадочно ответила Даша и снова взялась за рюкзак. Соседи не заставили себя ждать. Сначала в коридоре послышалось шуршание, потом стук, потом звон, как будто по вагону катили тележку с инструментами. Дверь отъехала, и на пороге появился рыжий мальчик в кепке козырьком назад. В одной руке он держал рюкзак, из которого торчал моток проводов, в другой — отвёртку. Он сиял, как начищенный самовар, и, кажется, даже веснушки у него светились. — Привет, — сказал он. — Я Вовка. А это Мишка. Из-за его плеча выглянул второй — высокий, тёмноволосый, с аккуратно застёгнутым рюкзаком и с выражением лица человека, который уже понял, что сегодня будет весело, но ещё не решил, радоваться этому или нет. У него были спокойные серые глаза и сандалии с закрытым носком, как у настоящего туриста. — Это наше купе? — Мишка показал билет. — Наше. — Вовка уже вошёл, едва не задев рюкзаком светильник. — О,