Муж и жена
Муж и жена В 1974 году, ранней осенью, когда петухи ещё не начинали голосить, а на востоке только-только проклёвывалась серая полоска зари, муж выходил из бани. Он всегда выходил в одно и то же время — так, будто внутри него шли заведённые часы, которые не сбивались ни от непогоды, ни от усталости, ни от того, что спал он на узком полке, подстелив старый тулуп. Баня стояла в глубине двора, за дровяником, и была она не просто баней. Печка-каменка, аккуратно побелённая, полок, застеленный мешковиной, и стеллажи, где ровно лежали сложенные рубахи, полотенце на гвозде, мыло в мыльнице, жестяной таз под лавкой. Всё чисто, всё на своём месте. Так живут не опустившиеся люди, а те, кто держит себя в руках, потому что иначе нельзя, потому что иначе — стыдно. Он натягивал телогрейку, подпоясывался верёвкой, поправлял шапку и выходил во двор. Двор был большой, обжитой: коровник под шифером, курятник, поленница под навесом, колодец с воротом, старый тополь у забора. Муж коротко смотрел на дом — на тёмные окна, на трубу, из которой уже поднимался дымок. Смотрел привычно, без надежды, и шёл к крыльцу. В доме жена уже была на ногах. Она вставала раньше него — всегда, сколько он себя помнил. Чугунок с кашей стоял на печи, укутанный полотенцем, чтобы не остыл. Она слышала его шаги на крыльце, но не оборачивалась. Только плечи чуть напрягались — и тут же отпускало. Он входил, садился за стол. Она накладывала кашу в тарелку — густую, пшённую, с ложкой масла сверху, — и молча ставила перед ним. Он брал ложку и ел. Медленно, обстоятельно, не поднимая глаз. Она стояла у печи, спиной к нему, и смотрела в стену.