17 копеек
17 копеек В 1924 году весна на реке началась с крика — не с птичьего, а с человеческого: у запаней, где сбивали дрова в плоты, набирали кладчиц, и голос приказчика разносился над водой так, что его слышали на другом берегу. Тася услышала этот крик из своей избы — вернее, из того, что от неё осталось: печь ещё держала тепло, крыша в двух местах просела, окно затянуто бычьим пузырём, потому что стекло вылетело ещё в позапрошлую зиму и вставить новое было не на что. Она вышла на крыльцо, вытерла руки о передник, посмотрела на реку. По воде, связанные толстыми снастями, плыли брёвна, и мужики на плотах махали баграми. У запаней уже толпился народ. — Гриша, — сказала она в сени. — Ты кашу доешь, я вернусь скоро. Гриша не ответил — сопел, возился с ложкой. Ему шёл одиннадцатый год, и он уже понимал больше, чем она хотела бы. Когда она уходила, он всегда смотрел ей в спину так, будто она уходила навсегда. До пристани было с полверсты. Тася шла быстро, привычно обходя лужи, и в голове у неё стучало одно и то же: хлеб кончился вчера, осталась горсть крупы, а до осени ещё жить да жить. Когда по реке пошла весть, что набирают кладчиц, она не раздумывала ни минуты. Платили семнадцать копеек в день — деньги смешные, но и они были спасением. На эти семнадцать копеек можно было купить фунт хлеба и кринку молока. А если повезёт и работа продлится полтора месяца — глядишь, и до лета дотянет. У запаней пахло мокрым деревом, смолой и речной водой. Дрова стояли такой плотной стеной, что через реку можно было перейти, как по мосту, — Тася видела, как мальчишки бегали по брёвнам, и у неё замирало сердце. Мужики с баграми покрикивали, бабы с носилками сновали туда-сюда, и над всем этим стоял такой шум и гам, что хоть уши затыкай. Приказчик — крупный мужик в картузе, с седой бородой, — оглядел толпу и ткнул пальцем в Тасю: — Ты. Носилки вон, бери. Небось не надорвёшься. Она взяла носилки — две палки с дощатым дном — и в первый раз в жизни подняла на них поленья. Спина отозвалась сразу, но Тася стиснула зубы и пошла. К обеду руки не разгибались, к вечеру она уже не чувствовала ни рук, ни ног, но когда приказчик отсчитал ей семнадцать копеек — медяками, в ладонь, — она зажала их в кулаке и пошла домой, и по дороге ей хотелось петь. Дома Гриша ждал её на крыльце. Увидел — и сразу к ней, ткнулся головой в бок. — Я есть хочу, — сказал он тихо. — Сейчас, милый, сейчас, — она разжала кулак, посмотрела на медяки. — Сейчас кашу сварим. Настоящую.