Марина и Любовь написали: «Мой бывший», «самый ужасный и сложный период жизни». Я и пос...
Марина и Любовь написали: «Мой бывший», «самый ужасный и сложный период жизни». Я и посочувствовала, и порадовалась за вас. Потому что действительно часто пишут, что единственный способ защитить себя от нарцисса — уйти. Это правда: если человек не готов к изменениям, оставаться рядом разрушительно. Но хочу сказать важное: нарциссы не безнадёжны. Изменения возможны. Но для этого нужна длительная терапия, где человек сможет встретиться со своим стыдом, пустотой и дефицитарностью. Где он сможет выдержать падение с пьедестала и остаться живым. Психоаналитический подход, в котором я работаю, даёт такую возможность — не «починить», а встретиться с собой и выдержать эту встречу. За грандиозной оболочкой часто скрывается человек, который отчаянно хочет быть любимым, но не знает как. Который мог бы быть интересным, заботливым, нежным — если бы нашёл в себе силы обратиться за помощью. И если вы чувствуете, что это про вас или про кого-то из близких, — я могу помочь. К этому посту хочу приложить одно фото. Это рисунок на одной из стен в Институте психотерапии и психоанализа в Санкт-Петербурге — моей Альма-матер. Когда я его увидела, я буквально ликовала. Красивый, яркий цветок, который растёт из подставки для бумаги. В самом неблагородном месте моего благородного института. Не знаю, закладывали идею создатели рисунка или нет, но мне кажется, что это идеальная метафора нарциссизма. Нарцисс вырастает из стыда, унижения, отвержения — из самого неблагоприятного материала. Внешне он может быть прекрасным: грандиозным, сияющим, уверенным. Но его корни — в дефиците самоценности. В страхе быть никем. В пустоте, которую нужно постоянно чем-то заполнять. И он цветёт. Он выживает. Это его способ справляться. Через яркое ложное Я, грандиозные защиты, которые выглядят красиво. И терапия — это не про то, чтобы сорвать цветок и выбросить. Это про то, чтобы увидеть, из чего он вырос, и дать ему возможность укорениться в более здоровой почве. Чтобы он мог цвести не из стыда, а из подлинной самоценности.