ПОЛЕВЫЕ ЦВЕТЫ. Глава 2 — 7 июля 2026 г. в 11:14:54.676
ПОЛЕВЫЕ ЦВЕТЫ. Глава 2 На следующее утро Галина проснулась в пять. Не от будильника. Просто открыла глаза, и сон ушёл, как вода из ладоней. За окном было серо. Предрассветные сумерки, когда всё вокруг выглядит нечётким, размытым, как старая фотография. Она оделась, натянула мамины калоши, которые нашла у двери, и вышла на крыльцо. Воздух ударил в лицо. Прохладный, влажный, пахнущий землёй и чем-то цветочным. Не отдельным цветком, а всеми сразу, как будто поле дышало. Рита ждала у калитки. В тех же резиновых сапогах, с холщовой сумкой через плечо. – Пойдёмте? – спросила она. Галина кивнула. Они шли по дороге молча. Мимо Тамариного дома, мимо заколоченного магазина, мимо колодца с покосившимся журавлём. Деревня ещё спала. Только где-то далеко, на другом конце улицы, хрипло прокричал петух. А потом дорога закончилась, и началось поле. Галина остановилась. Она забыла. Забыла, каким оно бывает. Не из окна поезда, когда мелькает зелёной полосой. А вот так, вблизи, когда стоишь на краю и перед тобой расстилается бескрайний, живой ковёр. Ромашки. Васильки. Клевер, розовый и белый. Колокольчики. Иван-чай, высокий, с лиловыми свечками. Мышиный горошек, цепляющийся тонкими усиками за стебли соседей. И трава, трава, трава. Зелёная, сочная, мокрая от росы. – Боже, – выдохнула Галина. Рита улыбнулась. – Вот и ваша мама так же говорила. Каждое утро. Как будто первый раз видела. Они зашли в поле. Трава доставала до пояса, и подол Галининого платья сразу промок. Капли росы скатывались по стеблям и холодили колени. Это было неприятно и одновременно прекрасно. Живое ощущение. Настоящее. Рита наклонилась и сорвала первую ромашку. Аккуратно, у самого основания, не дёргая, а перехватывая стебель двумя пальцами. – Нина Павловна учила: не рвать, а ломать. Чуть наклонить и переломить. Тогда срез ровный, и цветок дольше живёт в воде. Галина попробовала. Стебель хрустнул. На пальцах остался зелёный, горьковатый сок. – Правильно, – кивнула Рита. Они шли по полю и собирали цветы. Молча. Слова были не нужны. Утреннее солнце поднималось за их спинами, длинные тени бежали впереди, и роса вспыхивала под лучами, как россыпь мелких бриллиантов. Галина срывала василёк за васильком. Пальцы вспомнили движение, которое она считала забытым. Сорвать, положить в ладонь, прижать к остальным. Не букет пока. Просто охапка. Пёстрая, растрёпанная, пахнущая летом и детством. И где-то на середине поля, когда руки были уже полны, а солнце припекало затылок, Галина заплакала. Тихо, без звука. Слёзы катились сами, и она не вытирала их, потому что руки были заняты цветами. Она плакала не от горя. И не от стыда, хотя стыд тоже был, густой и тяжёлый, как августовский воздух перед грозой. Она плакала от того, что мать каждое утро приходила сюда. В дождь, в жару, в холодную осеннюю морось. Приходила, собирала цветы и несла их домой. Ставила в вазу. И ждала. Полгода. Сто восемьдесят утр. Сто восемьдесят букетов. Сто восемьдесят раз мать открывала дверь и смотрела на дорогу, по которой дочь так и не приехала. Рита не утешала. Она просто шла рядом и собирала свои цветы. Иногда протягивала Галине особенно красивый колокольчик или веточку душицы. И Галина брала, и добавляла к своему букету, и шла дальше. Вечерний разговор Вечером они сидели на крыльце материнского дома. Галина поставила свой букет в ту самую вазу с отбитым краем, рядом с увядшими васильками Риты. Старые и новые цветы стояли вместе, и это почему-то выглядело правильно. Рита пила чай из термоса. Галина просто сидела и смотрела на палисадник, где среди бурьяна белели ромашки. – Рита, – начала она. – Зачем вы приходили сюда после?.. Рита подула на чай. – Привычка.