Волосы собраны в узел на затылке, лицо загорелое, обветренное. В руках она держала пучо... — 7 июля 2026 г. в 03:29:17.877
Волосы собраны в узел на затылке, лицо загорелое, обветренное. В руках она держала пучок лаванды, перевязанный ниткой. – Здравствуйте, – сказала женщина. – Вы Галина? – Да. – Меня зовут Рита. Я приходила сюда. К вашей маме. И после... тоже приходила. Галина посмотрела на лаванду, потом на женщину. – Это вы поставили цветы? Рита кивнула. Рита Они сидели в горнице, друг напротив друга, и между ними на столе стоял тот самый букет. Рита положила лаванду рядом, и теперь комната пахла одновременно полем и Провансом. Хотя какой Прованс. Берёзовка, Тульская область. – Я переехала сюда три года назад, – начала Рита. – Из Тулы. Развелась. Денег не было, здоровья тоже не особо. Купила тут домик, последний по улице, у самого леса. Знаете? – Нет. Я давно здесь не была. – Понимаю. Ваша мама мне это говорила. Часто. Галина промолчала. – Я первое время вообще ни с кем не разговаривала. Приехала, закрылась. Огород посадила, кур завела. Жила как будто по инерции. Утром встала, вечером легла. И так по кругу. Рита замолчала. Потёрла ладонью колено. – А потом однажды утром вышла за калитку и увидела вашу маму. Она шла по дороге с ведром и лопатой. В шесть утра. Я говорю: «Куда вы в такую рань?» А она: «В поле. Цветы собирать. Хочешь со мной?» Галина представила это. Мать в старой куртке, с ведром. Решительная, как всегда. Не спрашивала, нужна ли помощь. Просто говорила: «Пошли». – И я пошла, – сказала Рита. – Сама не знаю почему. Надела сапоги и пошла. Она улыбнулась. Улыбка у неё была неровная, как будто она разучилась это делать и вспоминала заново. – В поле было... Вы знаете, как в поле утром? Когда роса на траве, и каждый цветок блестит, и тишина такая, что слышно, как шмель гудит за пятьдесят метров? Галина знала. Конечно, знала. Просто давно забыла. – Мы собирали цветы. Ваша мама показывала мне, где растёт лучший клевер. Где васильки самые синие. Говорила, что ромашки нужно срывать, когда лепестки ещё не полностью раскрылись, тогда они дольше стоят. И что тысячелистник, если его добавить в букет, убивает бактерии в воде. Рита провела пальцем по краю стола. – Мы ходили каждое утро. Полгода. До самого... до конца. То, что она рассказывала Галина слушала, и с каждым словом Риты дом вокруг неё менялся. Не физически. Стены оставались теми же, и потолок с тёмным пятном от протечки тоже. Но воздух в комнате стал другим. Плотнее. Теплее. Рита говорила о матери так, как Галина никогда о ней не думала. О том, как та рассказывала про войну. Не про подвиги, а про то, как бабушка Галины прятала хлеб в валенки и как потом хлеб пах овчиной, и этот запах казался самым вкусным на свете. О том, как мать учила Риту варить варенье из одуванчиков. «Одуванчиковый мёд», она называла. Собирали жёлтые головки в мае, промывали, засыпали сахаром и варили на медленном огне. Получалась густая, золотистая масса, похожая на настоящий мёд. – Она мне про вас рассказывала, – Рита посмотрела Галине в глаза. – Много. Каждый раз, когда мы шли в поле. – Что рассказывала? – Что вы умная. Что закончили институт. Что у вас двое детей и муж хороший. Что она гордится. Галина сжала пальцы. – И что скучает. Это прозвучало просто. Без надрыва, без упрёка. Просто факт. Как «на улице дождь» или «чайник закипел». И от этой простоты стало больнее, чем от любых обвинений. – Она не жаловалась, – быстро добавила Рита. – Никогда. Ни разу. Она просто... ждала. И пока ждала, собирала для вас цветы.