– Полевые? — 7 июля 2026 г. в 03:28:55.159
– Полевые? – Да. Васильки, клевер. – Это не я. Пауза. Галина ждала продолжения, но Тамара молчала. Только переступила с ноги на ногу и запахнула халат поплотнее, хотя на улице было градусов тридцать. – Вы знаете, кто это мог быть? – спросила Галина. – Знаю, – Тамара кивнула. – Но тебе лучше сначала чаю попить. А потом уже спрашивать. Чай с прошлым Кухня у Тамары Степановны была маленькая, но уютная. Клеёнка на столе, занавески в горошек, на подоконнике три горшка с геранью. Герань цвела, и от неё шёл тот самый специфический запах, от которого у Галины в детстве чесался нос. Тамара поставила чайник на плиту и достала из буфета банку с вареньем. Вишнёвое. – Мама твоя, – начала Тамара, не оборачиваясь, – последние полгода жизни ходила в поле каждый день. Утром, часов в шесть, когда роса ещё. – Я знаю. Она мне звонила. Говорила, что ей нравится гулять. – Гулять. – Тамара усмехнулась. Но не зло, а с какой-то горькой нежностью. – Она не гулять ходила, Галочка. Она цветы собирала. Каждый день новый букет. И ставила его на стол. В ту самую вазу. Галина молчала. Чайник начал тихонько посвистывать, и этот звук был таким знакомым, таким домашним, что защипало глаза. – Зачем? – спросила она. – А ты не догадываешься? Галина покачала головой. – Она тебя ждала, – сказала Тамара просто. – Каждый день. Ставила букет и говорила: «Вот Галочка приедет, а у меня цветы свежие. Как будто я знала, что именно сегодня». Внутри что-то сжалось. Не в груди. Глубже. Там, где слова не помогают. – Я не могла приехать, – Галина произнесла это тихо, почти шёпотом. – Я знаю, – кивнула Тамара. – Ты работала. Дети. Муж. Всё как у всех. Она разлила чай по чашкам, белым с синими каёмочками, и села напротив. – Только мать-то этого не понимала. Для неё ты просто не приезжала. И всё. Женщина с поля Галина вернулась в материнский дом под вечер. Солнце висело низко, почти касаясь верхушек берёз, и всё вокруг было залито густым, медовым светом. Букет на столе немного поник. Василёк опустил голову, клевер потускнел. Но запах остался. Тёплый, сладковатый, с лёгкой горчинкой. Галина села на диван. Пружины скрипнули. Она думала о матери. О том, как та каждое утро выходила в поле, наклонялась, срывала цветок за цветком. Руки у неё были большие, натруженные, с узловатыми пальцами. И при этом она собирала букеты так аккуратно, будто составляла послание. Может, и составляла. В детстве Галина любила полевые цветы больше всего на свете. Больше роз, больше гвоздик, которые продавали у вокзала. Она приносила домой охапки ромашек, совала их в банки из-под компота, и мать ругалась, что везде вода, а потом сама ставила эти банки на подоконник и улыбалась. Когда Галина уехала в город, ей было двадцать два. С тех пор она покупала цветы только в магазине. Упакованные, ровные, без запаха. Красивые, но неживые. – Мам, – сказала Галина в пустую комнату. – Прости. Никто не ответил. Только за окном зашуршал ветер в листьях смородины. А потом в дверь постучали. Галина вздрогнула. Она не ждала гостей. Тамара бы просто зашла, не стучась. Почтальон в Берёзовку давно не ездил. Стук повторился. Негромкий, но настойчивый. Она подошла к двери и открыла. На крыльце стояла женщина лет сорока пяти. Невысокая, плотная, в простом льняном платье и резиновых сапогах, хотя дождя не было уже недели три.