Полина Дмитриевна больше не поднимала эту тему. — 15 июля 2026 г. в 04:51:45.019
Полина Дмитриевна больше не поднимала эту тему. Но разговор оставил след. Ночью Нина лежала в темноте и думала: а если не справлюсь? Если завалю экзамены? Если Галине Фёдоровне станет хуже? Если деньги кончатся? Мысли крутились, как стиральная машина на отжиме, и остановить их было невозможно. Она встала, включила свет и открыла тетрадку. Перечитала все шесть пунктов. Потом взяла ручку и дописала седьмой: «Если будет совсем плохо, вспомни коробку». Коробка из-под бананов. Январская ночь. Три дня от роду. И врач, который не ушёл домой. Весна, которая всё решила В марте в одиннадцатом классе Нина написала пробный ЕГЭ по биологии на девяносто один балл. По химии на восемьдесят три. По русскому на восемьдесят семь. Раиса Маратовна, узнав результаты, впервые на памяти Нины улыбнулась по-настоящему, не уголками губ, а широко, с морщинками у глаз. – Синельникова можешь пока не возвращать, – сказала она. Элеонора прислала голосовое сообщение на три минуты, в котором визжала от радости и путала слова. А Галина Фёдоровна... Галина Фёдоровна в тот вечер сидела в кресле и смотрела телевизор. Нина подошла, села рядом на подлокотник и сказала: – Я, кажется, смогу поступить. Галина Фёдоровна повернула голову. В её глазах было что-то такое: не радость, не гордость, а узнавание. Будто она видела Нину впервые за долгое время. – Конечно, сможешь, – сказала она. – Ты же моя дочка. Она никогда раньше так не говорила. «Нинка», «девочка моя», «ребёнок». Но не «дочка». Нина уткнулась лбом в её плечо. Галина Фёдоровна пахла геранью и мятным чаем. И ещё немного лекарствами. Нина закрыла глаза и подумала: вот это. Вот ради этого. Но весна принесла не только хорошие новости. В апреле пришло письмо из органов опеки. Плановая проверка условий проживания приёмного ребёнка. Комиссия из трёх человек, дата визита, список документов. Нина знала, что проверки бывают. Ей было семнадцать, до совершеннолетия оставался год, и формально она всё ещё находилась под опекой Галины Фёдоровны. А Галина Фёдоровна, формально, была опекуном, который забывал выключить плиту. Комиссия пришла в среду. Две женщины и мужчина. Одна из женщин, полная, в бежевом костюме, ходила по квартире и записывала что-то в блокнот. Вторая, помоложе, с папкой, задавала вопросы Галине Фёдоровне. – Как зовут вашу подопечную? – Нина. – Полное имя? – Нина... Нина... Пауза. Галина Фёдоровна наморщила лоб. Нина стояла в дверях кухни и чувствовала, как пол уходит из-под ног. – Нина Сергеевна, – подсказала она. – Савельева, – закончила Галина Фёдоровна и виновато улыбнулась. – Задумалась просто. Женщина с папкой переглянулась с женщиной в бежевом. Мужчина, молчавший до этого, кашлянул и спросил: – Галина Фёдоровна, вы наблюдаетесь у невролога? – А зачем мне невролог? Я здоровая. – У вас есть диагноз... – Нет у меня никакого диагноза! – Галина Фёдоровна вспыхнула. – Что вы меня допрашиваете? Я ребёнка десять лет растила, кормила, одевала! Нина шагнула вперёд. – Послушайте. Ей не нужен невролог. Ей нужно, чтобы её оставили в покое. Она меня кормит, лечит, у меня есть комната, я учусь на пятёрки, готовлюсь к поступлению в медицинский. Какие ко мне претензии? Женщина с папкой посмотрела на Нину.