Злобин достал из тумбочки карту памяти — ту самую, которую Кравцов проглотил перед смер...
Злобин достал из тумбочки карту памяти — ту самую, которую Кравцов проглотил перед смертью: — Здесь все. Имена, суммы, схемы. Записи разговоров, где прямо обсуждается заказ убийства. Журналист осторожно взял карту: — Полковник, вы понимаете, что после публикации на вас обрушится вся мощь системы? — Система уже пыталась меня убить. Хуже уже не будет. — Будет, — тихо сказал Крымов. — Таких людей не просто убивают — их уничтожают. Карьеру, репутацию, семью... Злобин посмотрел на Марину и Лизу: — Девочки, выйдите на минуту. Мне нужно поговорить с журналистом. Когда они остались одни, полковник сел на кровати: — Крымов, я третий десяток лет ловлю преступников. Видел всякое дерьмо, но то, что творят эти люди, — это геноцид собственного народа. Они крадут деньги, предназначенные для больниц, школ, жилья. Убивают всех, кто пытается их остановить. — Я понимаю... — Нет, не понимаешь! — Злобин схватил журналиста за руку. — У меня семья. Я хочу, чтобы она жила в стране, где честность что-то значит. Где людей не убивают за правду. Крымов кивнул: — Хорошо. Мы публикуем материалы завтра утром. На первой полосе, со всеми именами и документами. — Спасибо. После ухода журналиста в палату вернулись Марина с Лизой. Дочь села на край кровати: — Пап, а что теперь будет? — Не знаю, дочка. Может, меня уволят. Может, посадят по сфабрикованному делу. Может, попытаются убить еще раз. — Тогда зачем ты это делаешь? Злобин задумался. Действительно, зачем? Можно было бы закрыть глаза, списать все на обычное ограбление, спокойно дожить до пенсии... — Помнишь, Лиз, как в детстве ты спрашивала, почему папа не может поиграть с тобой, потому что уехал ловить плохих дядек? — Помню. — Так вот, я всю жизнь ловлю плохих дядек. Сначала обычных — воров, убийц, наркоманов. Потом понял, что самые страшные плохие дядьки сидят в дорогих кабинетах и крадут не тысячи — миллиарды. Лиза взяла отца за руку: — Пап, а ты не боишься? — Боюсь, дочка. Очень боюсь. Но еще больше боюсь того, что если я не буду ничего делать, то эти ублюдки окончательно превратят нашу страну в кормушку для воров. Вечером, когда родные ушли, к Злобину зашел Малышев: — Алексей Сергеич, новости не очень хорошие. Нам обоим объявили выговор за превышение полномочий. А завтра вызывают к генералу Кошкину на разбор полетов. — К тому самому Кошкину, который фигурирует в записях? — К тому самому. Думаю, попытается нас запугать или купить. Злобин усмехнулся: — Пусть попробует. У меня в запасе еще есть пара козырей. — Каких? — Завтра утром вся страна узнает правду. А там посмотрим, кто кого будет пугать. Ночью полковник почти не спал. Рана болела тупой, ноющей болью, но не это мешало заснуть. Мысли крутились как белка в колесе — завтрашний день, публикация, последствия. Он то и дело вспоминал Гришкину Светлану с ее круглым животиком. В шесть утра в палату заглянул дежурный врач — молодой паренек с усталыми глазами, который вчера возился с его раной до глубокой ночи: — Как дела, полковник? Боль отпустила?