👆Когда я говорю о том, что иногда приходится идти в ту точку, где человек чему-то тако... — 30 августа 2026 г. в 13:47:43.038
👆Когда я говорю о том, что иногда приходится идти в ту точку, где человек чему-то такому научился, что теперь мешает, я не имею в виду не проверку фактологического знания собственной биографии. Потому что тут довольно легко ответить: «В смысле, где? В советском детском саду. В школе. Дома. Можешь — не можешь, хочешь — не хочешь, есть такое слово “надо”. А что люди скажут. Все так жили». Это примерно так мне в одной из соцсетей ответили в комментариях к прошлому посту. Ответы были правдой, но неполной. Во-первых, даже одинаковые снаружи обстоятельства могли быть очень разными. Даже в детсадовском возрасте, на который сослались в комментарии. Были детские сады с жёсткими правилами, но с воспитателями, которые так-то доброжелательно смотрели на детей и заботилась о них. А были сады, которые местами больше напоминали тюрьму, с унижением, насилием и даже садизмом. Были родители, которые не могли ничего изменить, но хоть как-то сопереживали и пытались, а были такие, которые объявляли, что ребёнок сам виноват. У каждого был свой контекст жизни. Но дело не только в этом. Одно дело сказать: «Да, Марьиванна была садисткой». И совсем другое — погрузиться во всё то, что происходило. Потому что про некоторые вещи люди рассказывают совершенно спокойно. «Ну да, было. Ну подумаешь. Кашу за шиворот выливали тем, кто не ел. Мало ли что раньше делали. Все как-то выросли». И вот это «ну подумаешь», сказанное ровным тоном, иногда прекрасно держится ровно до тех пор, пока речь идёт о тебе самом. Как защита от боли. Я иногда предлагаю клиенту представить картину, где он взрослый стоит, например в том злополучном детском саду и смотрит, как выливают недоеденную кашу за шиворот не ему, а его ребёнку. И тогда внезапно «ну подумаешь» куда-то улетучивается. Порой мгновенно. Там может оказаться огромное количество ярости. Желание немедленно остановить обидчиков, наказать, забрать ребёнка, защитить... Там волосы дыбом от ужас от того, что с ребёнком, вообще, можно так обращаться. Там боль от того, что всё уже случилось, ведь тому малышу невероятно страшно, стыдно, больно, беспомощно и унизительно. Там бессилие от того, что невозможно отменить произошедшее. Там много чувств. И вот это уже отличается от фактологического знания: «Со мной в детском саду было так-то». Откуда берётся разрыв между биографическим знанием и доступом к собственному переживанию? Он появляется из-за невозможности ребёнка там и тогда выдержать все эти переживания и отсутствия поддержки в том, чтобы как-то эти переживания вместить и как-то с ними обойтись. Поэтому спустя много лет остаётся история: «Ну да, было такое». Иногда с подробностями. Иногда даже с вполне точной оценкой: «Да, это было насилие». Но между знанием о том, что произошло, и встречей с тем, каково это было для человека остаётся разрыв. И когда я говорю о том, что важно понять, где человек научился тому, что сейчас мешает жить, я имею в виду не только адрес, год, день, не только детский сад, школа, семья или какое-то конкретное место. А ещё — что там с происходило, что человек чувствовал, а что вынужден был перестать чувствовать, что пришлось признать нормальным, обесценить, потому что другого выхода тогда не было, как пришлось объяснить себе происходящее, чтобы продолжать жить дальше, причём, вероятно, в той же среде. Именно туда может очень не хотеться смотреть. Потому что «в советском садике всех так воспитывали» — это одна история, а «со мной маленьким делали то, от чего сейчас мне хочется закрыть собственного ребёнка собой, а то и разорвать на кусочки обидчиков» — уже совсем другая. И здесь я предвосхищаю вопрос о том, зачем, вообще, туда возвращаться. Зачем с головой окунаться в беспомощность, ярость, страх, унижение и всё остальное, если кашу уже давно отмыли, детский сад где-то позади, почти забыт, Марьиванны, возможно, уже и в живых нет, а тебе, например, сорок восемь? А возвращаться приходится затем, что многое из того, что там и тогда невозможно было почувствовать, осознать и сделать, оно не