Хозяйка квартиры, узнав об увольнении, стала приходить чаще, намекая, что есть жильцы п...
Хозяйка квартиры, узнав об увольнении, стала приходить чаще, намекая, что есть жильцы посолиднее и со стабильным доходом. Июнь выдался дождливым. У Тимура на старых кроссовках окончательно отклеилась подошва. Сын приходил из школы с мокрыми ледяными ногами. Денег не было даже на хлеб. В тот вечер Людмила сломалась. Впервые за пять лет она позвонила Вадиму не в день алиментов и не в праздник. Она говорила шёпотом, чтобы сын не услышал. — Помоги. Меня незаконно уволили. Мы без копейки. У Тимура обуви нет. Я верну, клянусь. — Люд, ну ты вообще в своём репертуаре, — раздражённо цокнул он языком. — Сама виновата. Нечего было с начальством ссориться. Мы с Аней машину меняем, и я вообще-то не банк. Телефон пискнул. Пришло SMS о зачислении трёх тысяч рублей. «На кроссовки хватит, а больше не проси», — написал Вадим. Людмила долго смотрела на эти цифры. Целых три тысячи. Цена гордости и отцовства. На следующий день она пошла к Нике. Школьная подруга, бойкая и хваткая, держала цветочный ларёк у ворот городского кладбища. Людмила хотела занять денег, а вместо этого разрыдалась прямо на ящиках с хризантемами. — Людка, прекращай сырость разводить, — Ника сунула ей в руки стаканчик с горячим кофе. — Слезами долги не закроешь и пацана не накормишь. Я тут страничку в соцсетях завела. Уход за могилками в Лазёрске. Народ-то по стране разъехался, совесть спать не даёт, а приехать не могут. Помыть оградку, травы выдернуть, цветы посадить, ну и фотоотчёт скинуть. Заказов море уже. Я одна не тяну. Можешь брать половину. Деньги живые каждый день. Людмиле было невыносимо стыдно. Врач высшей категории, которого на улице узнавала каждая вторая бабушка, и вдруг с ведром среди могил. Но Ника сунула ей в руки щётку. — Не упадёт корона, иди работай. Людмила пошла. Она мыла гранит, сдирала руки в кровь о колючие сорняки, таскала тяжеленные вёдра с водой. Тимур после школы приходил к ней, сидел на скамеечке, делал уроки, дышал свежим воздухом. — Знаешь, Ника? — говорила она подруге, сдавая вечером пустые вёдра. — Я ведь половину тех, кто на центральной аллее лежит, лечила когда-то. Получается, просто продолжаю за ними присматривать. Только теперь они не жалуются ни на что. Её медицинская хватка никуда не делась. Как-то в жаркий июльский день Людмила несла воду с колонки и заметила на соседней аллее пожилого мужчину. Тот сидел на скамеечке у оградки, неестественно сгорбившись. Лицо его было мертвенно бледным, покрытым крупными каплями холодного пота. Он тяжело, со свистом дышал и не мог поднять головы. Людмила бросила вёдра и кинулась к нему. — Вам плохо? Сердце? Она схватила его за запястье. Пульс был частым, нитевидным, кожа ледяная. Мужчина попытался что-то сказать, но губы его не слушались. Он лишь слабо похлопал себя по карману пиджака. — Диабет? Инсулин укололи, а поесть забыли? Гипогликемия? — быстро спросила она. Он слабо кивнул, прикрывая глаза. — Держитесь, только не отключайтесь. Людмила лихорадочно зашарила по своим карманам. У неё всегда, ещё с тех пор, как Тимур был малышом, лежал запас леденцов. Она выудила две барбариски и разорвала обёртки. — Откройте рот, рассасывайте, глотайте слюну.