Ирина открыла глаза и долго смотрела на блики солнца в листве над головой. Образ отца и...
Ирина открыла глаза и долго смотрела на блики солнца в листве над головой. Образ отца из давно забытого детства больно врезался в её сознание. «Ведь было же хорошее, — подумала женщина. — Было. Если бы он меня не любил, то стал бы вот так смеяться, разучивать со мной стихи? Я плохо его помню, но он был хорошим. Он был, а потом вдруг просто ушёл. Много я понимала тогда. Для меня он был просто папа, и мне невдомёк было, какие у них с мамой были проблемы. Я помню, как он всегда, возвращаясь с работы, приносил подарок от зайчика. Я так радовалась, пусть даже и простой конфетке или ленточке. Что же случилось? Как он мог взять и резко перемениться? Неужели так гормоны взыграли? А ведь он, выходит, всё ещё хранит мою фотографию. Стал бы просто чужой человек её хранить? Может, он и правда раскаивается? И что с того? Я теперь не та маленькая девочка, радующаяся конфетке». Всё же Ирина спрыгнула на землю и подошла к мужу, который уже закончил чинить перила. — Михаил, я хочу его увидеть, — прошептала она. — Только раз, просто посмотреть ему в глаза и сказать, что он свободен и нечего вспоминать было. — Ты уверена? — напрягся Михаил. В его взгляде читалось искреннее удивление. — Нет, но так надо, — нахмурилась Ирина. — Иначе я с ума сойду, перебирая в голове воспоминания, не смогу дальше жить, зная, что он... Это не ради меня, а ради памяти мамы. Думаю, она бы хотела с ним встретиться. — Как скажешь, — вздохнул муж, пристально глядя ей в глаза. — Я с тобой, только обещаю, что будешь держать себя в руках. Не дай ему себя разжалобить. Он виноват и должен нести этот крест. — Хорошо. Через полчаса они уже стояли у калитки дома Владимира Никифоровича. Старик сидел на крыльце, методично раскачиваясь в кресле-качалке. Его измождённое бледное лицо устремилось вверх, взгляд застыл в одной точке. В распахнутом окне виднелась голова сиделки, которая, видимо, готовила завтрак. Ирина смотрела на эту сгорбленную, тощую фигуру, испытывая смешанные чувства. Тот гнев, что бушевал в ней ещё вчера, будто бы начал отступать, уступая место чему-то другому. Но чему именно, женщина понять не могла. Может быть, она впервые увидела его беспомощность и поняла, что ненависть не имеет смысла. — Ну что, идём? — схватился за ручку калитки Михаил. — Да, — решительно кивнула Ирина. Петли заскрипели. От этого звука старик вздрогнул и повернул голову. Он увидел Михаила, медленноперевёл взгляд на женщину рядом с ним и тут же подскочил, словно боль на миг отступила и дала ему возможность свободно двигаться. — Ты... — зашевелил он пересохшими губами. Владимир запнулся, не сумев больше подобрать слова. — Владимир Никифорович, — решительно шагнул в его сторону Михаил. — Ваша дочь пришла, но имейте в виду, что это первый и последний раз. — Михаил, позволь я сама, — сглотнула слюну Ирина и поднялась на крыльцо. Перед собой она видела сломленного, испуганного человека, глаза которого горели неестественным, болезненным огнём. И было непонятно, то ли он боится предстать лицом к лицу с совершённой им в молодости непоправимой ошибкой, то ли испытывает физические мучения оттого, что так резко поднялся с кресла. Это был просто одинокий старик, у которого тряслись руки, а губы пытались сложиться в подобие улыбки. — Ты пришла? — сделал он неуверенный шаг навстречу Ирине. — Боже... дочка... — выдохнул он.