Друзья мои, я благодарна за комментарии, которые вы пишете в ответ на мои публикации.
Друзья мои, я благодарна за комментарии, которые вы пишете в ответ на мои публикации. Благодаря им рождается наше живое общение. Ваши вопросы — повод делиться невыдуманными историями из моей практики. Признаюсь честно: анализируя клиентские истории, я вижу существенные различия в подходах Джона Боулби и Патриции Криттенден. Подход Криттенден я бы рассматривала применительно к ситуациям развития, где ребёнок, находясь в чувствительном периоде развития привязанности, страдал не так интенсивно, как это бывает в случае его жизни в условиях учреждения или крайне деструктивной семьи, которая не заботится о малыше. О стратегиях привязанности я бы говорила применительно к детям, чьи мамы были вынуждены выходить на работу, когда их детям исполнялся год или полтора. Безусловно, там есть события, влияющие на то, что ребёнок временно утрачивает ухаживающего взрослого, но вечером, после возвращения мамы с работы, он вновь её обретает — и это становится причиной выбора им различных стратегий привязанности. Совсем иная ситуация складывается, когда ребёнок попадает в дом малютки и там за ним ухаживают сменные няни или он растёт в семье, где мама надолго исчезает, оставляя его с ненадёжными посторонними взрослыми. В данном случае я имею в виду семьи с зависимыми взрослыми или психически нездоровыми родителями. Увы, но такое случается. В подобных случаях крайне длительного или постоянного разлучения с матерью мы вправе говорить о нарушенной привязанности. Именно поэтому, получая комментарии, похожие на тот, которым я с вами делюсь, я понимаю, что на первой диагностической встрече я бы задавала родителям следующие вопросы: 1. Какого возраста ваш малыш? 2. Как давно он демонстрирует подобное поведение? 3. Был ли у ребёнка опыт отлучения от семьи и опыт нахождения в медицинском или интернатном учреждении? 4. Расскажите о пренатальном периоде развития ребёнка. Как проходила беременность? Был ли ребёнок желанным? Какие события сопровождали беременность мамы? Полученная информация может дополнить недостающие элементы общей картины развития и ребёнка, и объяснить причины его поведения. Самый важный вопрос, который стоит задать, если вас что-то беспокоит в поведении ребёнка: «Что с тобой произошло до встречи со мной? В чём причина того, что у тебя закрепилось такое поведение?» Этот исследовательский вопрос — не к ребёнку, а к его жизненной истории. НЕВЫДУМАННАЯ история. Несколько публикаций назад я рассказала историю трёх сестёр, в которой упомянула, что у Дерзкой и Красивой была дочь, а поводом для обращения опекуна послужило то, что девочка проявляла протестную форму поведения: врала, воровала, прогуливала школу. Так вот, демонстрируя протест, она фактически избегала контакта со всеми взрослыми, даже с кровными родственниками. Ранний опыт проживания в семье, где она подвергалась насилию вместе с мамой, в семье, где её нуждами пренебрегали, закрепил у ребёнка избегающую форму привязанности. Неосознанно девочка проигрывала сценарий: «Взрослые — весьма ненадёжные люди, на них нельзя положиться. Мне легче уйти из контакта, проявив себя как плохая, нежели пытаться установить контакт. Ранее вступление в контакт приносило душевную и физическую боль. Я не хочу повторения подобного опыта». Другой вариант — тревожная привязанность: ребёнок выглядит как «рыбка-прилипала». Он стремится к телесному, физическому и словесному контакту. Крайне назойлив, что начинает надоедать. В 2023 году мы реализовывали проект, в рамках которого заходили в школы с информационными занятиями. Знакомство с одним из детей класса так и началось. Он заглядывал психологу в глаза, как бы постоянно ища контакт глаз. Трогал психолога за руки и одежду. Свои прикосновения он сопровождал признаниями в любви. По всему было видно, что привязанность у ребёнка далеко не гармоничная. После проведённого занятия у классного руководителя удалось узнать о статусе ребёнка: он был под опекой. Выдерживать детей с нарушенной привязанностью очень сложно.