Через несколько дней, когда Полина уже немного окрепла, Соня впервые назвала её мамой. ...
Через несколько дней, когда Полина уже немного окрепла, Соня впервые назвала её мамой. Сказала просто, будто так всегда и было, и у Полины сжалось сердце от этого слова, такого долгожданного и такого естественного. Зима в тот год легла ровная, снежная. Глеб перебрался к мельнице лишь на день — забрать инструмент да кое-какой скарб, а жить стал на Гончарной у бабы Клавы. Дом был крепче, теплее, да и старушке спокойнее с людьми. Мельницу он не бросил, ходил туда работать, благо было недалеко, брал заказы, и руки его кормили теперь не двоих, а целую семью. И он был этому только рад. Свадьбу сыграли на Крещение, тихую, без размаха. Просто позвали соседей, Любу с её нескладным трактористом, Прасковью с фермы, самых близких. Полина была в простом платье, перешитом из бабушкиного венчального, с дочкой на руках. И Соня держала её за подол, важная как никогда. Кирилла на той свадьбе не помянули ни разу. Он ушёл из их жизни, как уходит вода в песок. А вскорости кто-то из селян, ездивший в город по делам, принёс слух, что свадьба Кирилла всё же не расстроилась, что он женился на своей богатой невесте. Полина услышала это без всякого чувства — ни злости, ни зависти. Пусть живёт как хочет. Ей досталось лучшее, а ему то, что он выбрал сам. Каждому своё. Дочку назвали Верой за то, что родилась она под утро, когда небо после метели вдруг стало ясным, ясным, будто вымытым. И ещё потому, что Полина с той ночи поверила: всё будет хорошо. Вера — от веры. Глеб удочерил её по всем правилам, подал документы, чтобы девочка носила его фамилию и считалась родной, не делая различия. Вера была ему такой же родной, как Соня, и обеих он любил одинаково, ровно, без остатка. Девочки росли дружно, как настоящие сёстры, и не было в доме дня без их смеха, возни, беготни. Баба Клава, хоть годы её и брали своё, дожила до того счастья, о котором и не мечтала на старости лет. Увидеть правнучку, увидеть внучку замужем за добрым человеком, увидеть полный дом. Она нянчила Веру, учила Соню прясть и вязать, ворчала на всех с утра до ночи. Но в ворчании этом было столько тепла, что никто и не думал обижаться. Она часто говорила Полине, качая правнучку: — Вот видишь, деточка, я тебе говорила: сердцем не бойся, сердце умнее головы. Оно тебя к нему и привело, к настоящему-то. А тот гладкий — так это испытание было. Через него ты к своему счастью и вышла. Не было б той обочины — не было б и этой избы. И Полина соглашалась. Она и вправду больше не жалела ни о чём, даже о том пыльном дне на дороге, о сухом смехе, о брошенной в пыль сумке, потому что не будь всего этого, не поехала бы она через рощу, не встретила бы телегу с гнедой лошадью, не подала бы руку человеку, который стал ей мужем, отцом её дочери, опорой на всю жизнь. Судьба вела её странными путями — через боль и предательство, — но привела туда, где ей было место. Как-то по весне, когда сошёл снег и роща за оврагом снова оделась молодой листвой, Глеб запряг гнедую в ту самую телегу и повёз всю семью проведать мельницу. Вера, подросшая, крепенькая, сидела у Полины на коленях и таращилась на мир круглыми глазами. Соня болтала без умолку, свесив ноги, а Глеб правил лошадью. И Полина, глядя на его спокойные руки на вожжах, вдруг вспомнила тот самый первый раз, как сидела на этой телеге заплаканная, потерянная, не чая уже никакого добра. И как всё обернулось. Телега въехала в рощу, в пятнистую тень, пахнущую сырой землёй и молодой листвой. И на том самом повороте тропы, где когда-то из-за деревьев выехала ей навстречу судьба, Полина тронула Глеба за плечо. — Помнишь? — тихо спросила она. — Тут ты меня и подобрал.