— Свадьбы не будет, и ребёнка твоего мне не надо. Найдёшь кого попроще. Деревенские нер...
— Свадьбы не будет, и ребёнка твоего мне не надо. Найдёшь кого попроще. Деревенские неразборчивы (Финал) Кирилл молчал долго. Полина стояла, чувствуя, как под сердцем толкается малыш, будто подбадривая её, и не отводила глаз. Наконец Кирилл выдохнул сквозь зубы длинно, с ненавистью. — Ловко, — сказал он. — Не думал, что деревенская дура так вывернет. Он помолчал. — Ладно, твоя взяла. Отзову я эту жалобу, чёрт с ней, и с тобой, и с плотником твоим. Неприятности мне и правда не с руки сейчас. Но письмо чтоб при мне сожгла. И запомни: увижу тебя ещё раз или услышу про себя хоть слово — про уговор забуду. — И ты забудь, — сказала Полина. — Про нас. Навсегда. Тут же, за углом конторы, она поднесла к письму спичку — вторую копию, ту, что для показа. Настоящую баба Клава держала дома про запас, но об этом Кириллу знать было незачем. Бумага занялась, скрутилась, почернела, и пепел осыпался в жухлую траву. Кирилл смотрел, как горит его страх, и, когда от письма остался чёрный клок, развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Полина глядела ему вслед. Человек, которого когда-то любила до беспамятства, и не чувствовала уже ничего, кроме огромного, во всю грудь облегчения. Прошлое догорело вместе с бумагой. Через два дня в село пришла весть. Жалобу на Глеба отозвали. Приезжал из района человек, объявил, что вышло недоразумение, что дому у мельника по чести и претензий нет. Кирилл, видимо, объяснил всё ошибкой в документах и попросил замять дело. Глеб, узнав, долго молчал, а потом пришёл к Полине, взял её руки в свои и сказал: — Ты нас спасла. Меня, Соню, дом. Одна головой своей. Я такой женщины отродясь не встречал. — Мы друг друга спасли, — ответила Полина. — Ты меня тогда на дороге, я тебя теперь. Осень покатилась к концу. Ударили первые морозцы. Лужи по утрам затягивало хрупким ледком, и Соня с восторгом каталась на новых санках, хоть снега ещё и не было: просто разгонялась по мёрзлой земле и визжала от счастья. Полине срок подошёл вплотную. Она стала тяжёлой, неповоротливой. Малыш ворочался под сердцем, готовясь выйти на свет. И жизнь у мельницы, и жизнь в доме бабы Клавы теперь текли навстречу друг другу, срастались понемногу в одну. Глеб почти каждый день был на Гончарной. То дров наколет на зиму, то воды натаскает, чтобы Полина не надрывалась. Соня ночевала у них всё чаще. Спала на лежанке рядом с Полиной, обнимала её большой живот и разговаривала с малышом, обещая научить его всему на свете. Баба Клава прикипела к девочке, вязала ей носки и варежки и ворчала уже совсем по-родственному. — Вот и семья складывается, — сказала как-то старушка, глядя, как Глеб во дворе чинит калитку, а Соня подаёт ему гвозди. — Не по-людски вроде: сперва дитя, потом свадьба. А по-божески правильнее некуда. Главное, чтоб по любви да по совести, а остальное приложится. И это были самые правильные и самые искренние слова, которые Полина слышала за долгие месяцы. Однажды вечером, в самом конце ноября, когда за окном мела первая настоящая метель, Полина вдруг охнула и схватилась за поясницу. Баба Клава вскинулась сразу, всё поняв. — Началось, деточка. Ну, с Богом. Глеб! — крикнула она в сени. — Беги за повитухой. Да живо. Соню у соседей оставь. Глеб кинулся в метель, в темноту, без шапки. Повитуха, опытная женщина из соседнего села, жила на другом конце, но он добежал до неё и привёл сквозь непогоду. А Полина, задыхаясь от подступающей боли, вдруг ясно, до слёз ясно поняла, что теперь она не одна и никогда больше не будет одна, и что жизнь, так жестоко швырнувшая её когда-то на пыльную обочину, теперь возвращала ей всё сторицей.