В полутёмном коридоре его нога налетела на пластиковое ведро с водой, забытое практикан...
В полутёмном коридоре его нога налетела на пластиковое ведро с водой, забытое практикантом Тимуром. Грохот стоял оглушительный. Артём взмахнул руками, и оба стакана опрокинулись ему на брюки. Дверь неонатологии распахнулась. Полина посмотрела на лужу, на ведро и на Артёма, который с жалким видом оттягивал от ног дымящиеся штаны. Секунду она стояла молча, прижав ладонь ко рту, а потом расхохоталась. Искренне, звонко, до слёз. — Седов, ты невыносим, — выдавила она, хватая его за рукав. — Пошли скорее, пока не сварился заживо. В бельевой нашлись только синие штаны на три размера больше. Артём подпоясал их куском белой бельевой верёвки и стал похож на Карлсона, потерявшего пропеллер. — Очень смешно, — проворчал он, но сам улыбался. Полина подошла, поправила верёвку на его поясе и посмотрела в глаза. Смех угас, уступив место чему-то тёплому. — Чай мы так и не выпили, — сказала она негромко. — Но, кажется, это был лучший сюрприз за всё моё дежурство. Остаток смены Артём ходил по отделению в этих безразмерных шароварах, то и дело подтягивая их. До утра они с Полиной сидели на посту, пили кофе из автомата и болтали о медицине, книгах и собаках. Это было его лучшее свидание за долгое время. Хотя ни он, ни она пока так это не называли. К обеду о происшествии гудела вся больница, а вечером история дошла до Валентины Петровны. Светлана, заглянув в школу за справками, проговорилась о краснеющем сыне и красивой докторше. А через два дня Артём застал в прихожей чужие женские сапожки. Из кухни доносился запах запечённой утки и два женских голоса. За столом, попивая чай из маминого парадного сервиза, сидела Полина. — О, а вот и наш герой, — возвестила Валентина Петровна. — Полиночка согласилась поужинать с нами. Мой руки, сынок. Артём был в шоке. Мама умела задавать неудобные вопросы. Но вечер прошёл хорошо. Валентина Петровна оказалась на высоте, в душу не лезла, а завела разговор о литературе. Как выяснилось, Полина обожала Чехова. Они полчаса спорили о «Душечке», пока Артём с облегчением уплетал утку. А потом случилась катастрофа. Валентина Петровна достала из серванта потрёпанную общую тетрадь. — Полина, вы даже не представляете, какой Артём был романтик. Вот его стихи. Ему здесь пятнадцать. — Мама, нет! Артём потянулся за тетрадью, но та уже была у Полины. — «Девочка у окна», — прочла. — Артём, может, ты прочитаешь? — Ни за что. — Ну, пожалуйста, — сказала она, и в глазах заплясали хитрые искорки. Он сдался, откашлялся и начал, чувствуя себя глупее некуда. — Твой взгляд скользит по мокрому стеклу, а я в тетради формулы рисую. Я подойти к тебе никак не смею, и от любви, как дурак, тоскую. Он сбился на банальной глагольной рифме, осознал, что первая и третья строчки вообще не срифмовались, и закрыл лицо руками. Валентина Петровна деликатно вышла на балкон. — Ах, неумелые стихи, — сказала Полина. — Я знаю, но такие искренние. — Она улыбнулась. — Давай, Седов, почитай ещё. Мне нравится.