— Я вышла за твоего отца из-за беременности, — отрезала мать. Через час я забрал свои в...
— Я вышла за твоего отца из-за беременности, — отрезала мать. Через час я забрал свои вещи и уехал — Этот пакет сразу на помойку неси, — Валентина с силой пнула ногой раздутый черный мешок. — Мам, ты совсем рехнулась? — Максим застыл в дверях кухни. — Отцу еще и трех месяцев не прошло! — Девяносто два дня прошло, — сухо отрезала мать. — Времени достаточно. Хватай за завязки. Максим шагнул вперед и надорвал пластик. Внутри, вперемешку с кофейной гущей и картофельными очистками, лежал отцовский спиннинг и коробка с зимними блеснами. Там же покоились дешевые командирские часы Геннадия с треснутым стеклом. — Зачем ты его вещи в мусор сваливаешь? — Максим брезгливо вытащил часы, вытирая их об джинсы. — Я просил спиннинг оставить. Память же. — Память пыль собирает, — Валентина выжала тряпку над раковиной. — А мне в этой квартире еще жить. Мне тут дышать надо. — Ты хоть слезу проронила на похоронах? — процедил сын. — Я за похороны сто восемьдесят тысяч отдала, — мать повернулась к нему. — Слез в смете не было. Уноси. Она не выглядела убитой горем вдовой. На Валентине был новый домашний костюм из плотного велюра, волосы свежевыкрашены в каштан. Никаких черных платков с мая она не носила. Словно смерть мужа в апреле две тысячи двадцать шестого стала для нее не ударом, а генеральной уборкой. — Я этот спиннинг себе заберу, — упрямо сказал Максимка. — В гараж отвезу. К отцу на верстак положу. Мы с ним на рыбалку собирались. — Нет у нас больше гаража, — Валентина методично протирала чистую плиту. — В смысле нет? — В прямом. Я его вчера продала. Вместе со всем хламом и верстаком. Максим бросил мусорный мешок. Тот с чавкающим звуком осел на линолеум. — Ты продала гараж отца?! — он почти сорвался на крик. — А «Нива»? Где папина машина? — Уехала «Нива». За четыреста пятьдесят тысяч рублей уехала к хорошему человеку из соседнего района, —…