— У меня собака там от жажды воет, — заплакал дед. Я молча убрала тонометр в карман
— У меня собака там от жажды воет, — заплакал дед. Я молча убрала тонометр в карман — Пусти, Степановна, Христа ради пусти! — дед Матвей вцепился синими, узловатыми пальцами в крашеный косяк палаты. Я с трудом оторвала его ледяную руку от дерева. — Куда намылился, смертник? У тебя верхнее двести десять! Старик стоял босиком на холодном линолеуме больничного коридора. Больничная пижама висела на нем мешком. Из-под расстегнутого ворота торчали ключи на замусоленном шнурке. — У меня Буран там воет, — захрипел Матвей, тяжело оседая на колченогую банкетку. — Зойка его на цепь короткую посадила. Пятый день пошел, Степановна. — Дочь твоя каждый день ездит, — я достала тонометр из кармана халата. — Наверняка кормит. — Врет она все! — старик вдруг заплакал, мелко, по-стариковски скривив губы. — Воду она перекрыла. Калитка на новый замок заперта. Он же там с ума сойдет без воды. Дед Матвей загремел в районную с обширным кризом в прошлый вторник. Сосед нашел его в огороде, без сознания. Дочь Зойка примчалась из города только на следующий день. Привезла два пакета дорогих йогуртов, поплакала у ординаторской и уехала. — Давай руку, — я начала качать грушу тонометра. — Отпусти меня, — он упрямо прятал руку за спину. — Я пешком дойду. — Сорок два километра? — я зло усмехнулась. — Ты до ворот не дотянешь. Завтра выпишу, если ритм стабилизируется. — Завтра поздно будет! — он дернулся так, что трубка тонометра едва не лопнула. — Сидеть! А то санитаров позову и привяжу к кровати. Старик сник. Только плечи мелко дрожали под застиранной байкой. Я сделала ему магнезию и пошла на пост. Но слова про запертого пса царапнули где-то под ребрами. У Матвея этот Буран был единственной радостью после смерти жены. Огромный лохматый дворянин, который понимал хозяина по движению бровей. Зойка заявилась в отделение к обеду. В модном стеганом пальто, пахнущая резким сладким парфюмом, от которого в нашей сельской амбулатории сразу запершило в горле. —…