— Ты ничего не получишь, — заявила подруга. В тот же вечер я забрала все ключи
— Ты ничего не получишь, — заявила подруга. В тот же вечер я забрала все ключи — Алло, Олег? Это Катя. — Голос из трубки дребезжал, как консервная банка на стиральной машине. — Марина в реанимации. Вторую неделю. Мне ключи от квартиры оставили. Я замер на коврике в прихожей, держа в руках пакет с молоком. Пакет капал на линолеум. — Какая Марина? Какая реанимация? — Я переступил с ноги на ногу. — Мы с ней три года в разводе. — Она просила тебе не говорить. — Катя всхлипнула громко, наигранно, с надрывом. — У неё рак. Четвёртая. Сгорела за месяц. Сегодня ночью всё. Ей сорок два года, Олег! — Зачем ты мне звонишь? — В груди неприятно кольнуло, но это была не боль, а тупое удивление. Мы разошлись тихо. Без скандалов и дележа ложек. Просто разъехались по разным углам города. — Потому что она оставила тебе всё, — выпалила Катя уже нормальным, деловым голосом, без слёз. — И мою долю тоже. Приезжай на квартиру. Адрес скину. Телефон пиликнул входящим сообщением. Ул. Профсоюзная, 43, кв. 82. Ключи под ковриком. Жду к трем. — 11:15 Не опаздывай, нотариус в четыре. Я бросил пакет на тумбочку. Молоко растекалось белой лужицей, но мне было всё равно. Три года назад Марина собрала мои вещи в два клетчатых клетчатых баула из Ашана. Молча поставила у двери. Я тогда снимал студию в Капотне, спал на надувном матрасе и привыкал к тишине. А она осталась в нашей трехкомнатной квартире на Профсоюзной, которую мы покупали в ипотеку еще до кризиса четырнадцатого года. Платил я, оформлена она была на неё. Так захотелось её матери. В прихожей пахло чужими лекарствами и дешёвым освежителем воздуха с запахом «горной лаванды». Катя сидела на кухне за стеклянным столом и пила чай из моей любимой кружки с треснутой ручкой. На столе лежала папка с синей печатью нотариуса и раскрытый паспорт Марины. — Проходи, не топчи, — Катя даже не подняла головы.…