ь, почти нечем. — 22 июля 2026 г. в 10:00:09.190
ь, почти нечем. —Калитино осталось? — Осталось. — Только оно? — Только оно. Тихон медленно провёл рукой по гриве своего коня. — В округе говорили, что Илья Петрович много потерял, — сказал он осторожно. — Но я не думал… — Никто не думал. И я в первую очередь. Александр сказал это ровно, без раздражения. Стыда он не испытывал. Но было другое чувство: тяжёлое, острое, почти телесное, будто чужая ошибка легла ему на плечи, и сбросить её нельзя. — Слухи всё равно пойдут, — добавил он. — Если уже не пошли. — Пойдут, — прямо сказал Тихон. — У нас люди без хлеба проживут, а без слухов — никогда. Александр невольно улыбнулся. — Вот за это я тебя и люблю. — За правду? — За отсутствие утешений. — Утешения хороши дамам, — сказал Тихон. — Мужчине лучше знать, где яма, прежде чем он в неё въедет. Они прошли ещё несколько шагов. Лес дышал прохладой. Где-то в чаще щёлкнула ветка. Воронок, всё ещё разгорячённый, фыркнул и мотнул головой. — И что ты намерен делать? — спросил Тихон. — Сначала понять, что можно спасти. — А потом? — Потом — спасать. Тихон кивнул. — Это похоже на тебя. Александр отвернулся к полю. На солнце оно казалось спокойным, почти счастливым. Трудно было поверить, что за этой ясностью скрываются счета, долги, больная мать и дом, где уже становилось холодно. Тихон подошёл ближе и положил руку другу на плечо. — Если понадобится помощь — скажешь. — Тихон… — Не спорь. Я не предлагаю милостыню. Я предлагаю руку. Александр встретил его взгляд. В нём не было ни жалости, ни любопытства. Только прежняя доброжелательность — честная, крепкая, без унижения. — Благодарю, — сказал Александр тихо. — Не благодари прежде времени. Может, я ещё тебе надоем советами. — Это вероятнее. Тихон снова улыбнулся. — Вот теперь узнаю тебя. Они повернули обратно. Сентябрьское солнце клонилось чуть ниже, и тени от деревьев вытягивались к дороге. — Поедем шагом? — спросил Тихон. — Шагом. — А потом заеду к вам, если позволишь. Поклониться Марье Григорьевне. — Она будет рада. Они сели в седло и пустили коней тихим ходом обратно к Калитину. Но после этой скачки, после короткого разговора у леса тяжесть в груди Александра стала иной. Теперь он уже не был с нею совсем один. Обед у Неретиных был небогатый, но подан с тем тихим достоинством, которое Марья Григорьевна умела сохранить даже в малом. На столе стоял суп, жаркое, пирог с капустой и яблочный взвар в старом хрустальном кувшине. Серебра почти не было; скатерть, хоть и чистая, местами уже истончилась. Но после долгой скачки и прогулки всё казалось Тихону Константиновичу превосходным. Он ел с аппетитом, без всякого светского притворства, и этим сразу расположил к себе Марью Григорьевну. — Вы, Тихон Константинович, совсем не переменились, — сказала она, глядя на него с мягкой улыбкой. — Такой же живой. — Переменился, Марья Григорьевна, да вы по доброте своей не замечаете. Я теперь человек хозяйственный, степенный, почти скучный. — Не верю. — И правильно делаете, — отозвался Александр. Тихон засмеялся. За столом стало легче. Марья Григорьевна спросила о родителях Тихона, о Медовой, о пасеке, о том, не хворает ли Константин Андреич. — Родители мои уехали в Петербург, — отвечал Тихон. — Матушка давно собиралась, да всё откладывала. Теперь решилась: друзья, знакомые, покупки… Одним словом, столица. Марья Григорьевна, до того спокойно слушавшая, вдруг сказала: — Вот и мы, возможно, скоро с Сашенькой туда поедем. Тихон поднял глаза на Александра. Вопрос был ясен без слов. Александр едва заметно кивнул — так, чтобы заметил только друг. Позже. Тихон понял и не стал спрашивать дальше. — Петербург осенью хорош, — сказал он вместо того. — Не так блестит, как зимой, зато меньше суеты. — Суета там всегда, — заметила Марья Григорьевна. — Только в молодости она кажется жизнью. После этих слов она на мгновение умолкла. Взгляд её прошёл мимо стола, мимо окон, будто туда, где когда-то были балы, яркий свет, музыка и собственная молодость. Но уже через минуту она снова говорила ровно и приветливо. Продолжение завтра.