и сияюща, как бывает хороша девушка, прекрасно знающая, что на неё будут смотреть. Свет... — 29 июля 2026 г. в 10:44:57.922
и сияюща, как бывает хороша девушка, прекрасно знающая, что на неё будут смотреть. Светлое платье мягко двигалось вокруг неё, тонкая причёска открывала шею, в волосах дрожал маленький блестящий гребень. Глаза её светились ожиданием, и в этом ожидании было больше любопытства, чем покорности материнским планам. Александр, увидев её, на мгновение замолчал. Натали заметила это тотчас. — Кузен, вы слишком серьёзны для человека, которого везут развлекаться. — Я не уверен, что умею развлекаться по-петербургски. — Значит, сегодня начнёте учиться, - произнесла Наталья. Софья Васильевна быстро взглянула на дочь. — Натали. — Я сказала это с самым добрым намерением, маменька. — Добрые намерения следует выражать тише. Натали улыбнулась, но спорить не стала. Александр подал обеим дамам руки, и вскоре они уже спускались к экипажу. Вечер был холоден и ясен. На улице блестели фонари, в воздухе чувствовалась сырость Невы, лошади переступали нетерпеливо, пар поднимался от их морд белыми облачками. В карете Натали села напротив Александра. Софья Васильевна устроилась рядом с дочерью и, казалось, смотрела в окно, но на самом деле замечала всё: как Александр держит перчатки, как Натали то открывает веер, то закрывает его, как между ними уже протянулась тонкая, опасная нить разговора. — Почему вы так волнуетесь? — спросила Натали. Александр чуть повернулся к ней. — Это заметно? — Очень. — В таком случае я волнуюсь ещё больше. Она тихо рассмеялась. — Вы невозможны. Нужно было отрицать. — Я не умею хорошо лгать. — Тогда вам будет трудно в Петербурге. — Я уже начал это подозревать. — Не пугайтесь. Для начала достаточно научиться не говорить всей правды сразу. Софья Васильевна сухо заметила: — Натали, вы слишком усердны в наставлениях. — Но ведь папенька поручил мне кузена. — Поручил быть любезной, а не воспитывать его. — Разве это не одно и то же? Александр опустил глаза, скрывая улыбку. Натали заметила и это. — Видите, маменька, Александр Ильич уже понимает меня. — Боюсь, слишком скоро, — ответила Софья Васильевна. После этого в карете на несколько минут стало тихо. За окнами проплывали освещённые улицы. Петербург вечерний был совсем не тем городом, каким казался утром: теперь он сверкал, шумел, манил; у подъездов стояли экипажи, в окнах мелькали тени, и всюду чувствовалось движение жизни, в которую Александр только начинал входить. Сердце его билось чаще. Он не боялся — нет. Но волнение поднималось всё выше, и вместе с ним возникало странное чувство: будто сейчас откроется дверь, за которой его ждёт не просто вечер у Канчаловских, а проверка всего, чем он был и чем мог стать. Натали, чуть склонившись к нему, сказала тише: — Главное — не смотрите так, будто идёте на суд. — А куда я, по-вашему, иду? — В залу. Там хуже только первые пять минут. — А потом? — Потом вы либо понравитесь, либо нет. — Утешительно. — Зато честно. Карета остановилась. Снаружи сразу послышались голоса, шаги, стук подъезжающих экипажей. Лакей распахнул дверцу. Софья Васильевна вышла первой, за ней — Натали. Александр спустился последним и, подняв голову, увидел дом, сияющий окнами от первого этажа до верхних комнат. У подъезда было людно. Шелестели платья, мелькали белые перчатки, слышался смех, приглушённые приветствия, французские фразы. Всё было легко, блестяще, уверенно — и оттого почти враждебно для человека, который ещё не знал, какое место ему здесь отведено. Натали обернулась к нему. — Готовы? Александр выпрямился. — Теперь — да. Софья Васильевна заметила это движение и ничего не сказала. Они поднялись по ступеням, прошли через переднюю, где у них приняли верхнюю одежду, и вслед за слугой направились к распахнутым дверям. Изнутри лился свет, музыка, говор. И вот они вошли в ярко освещённую залу. Продолжение завтра.