еником, которого можно водить за руку по гостиным и поправлять, как плохо завязанный га... — 28 июля 2026 г. в 06:00:49.464
еником, которого можно водить за руку по гостиным и поправлять, как плохо завязанный галстук. Он был неопытен — да. Слишком честен — несомненно. Но в нём было что-то твёрдое, неразгаданное. Александр же с удивлением отметил, что Наталья Михайловна вовсе не пустая светская насмешница. За её колкостями стоял ум — быстрый, наблюдательный и опасно точный. Она говорила легко, но думала серьёзно. Она играла — и в то же время проверяла его. И ему вдруг понравился этот вызов. — Итак, — сказала Наталья, возвращаясь на русский, — сегодня вечером вы будете представлены нескольким моим знакомым. — Уже сегодня? — Разумеется. Петербург не ждёт, пока приезжий освоится. — А если приезжий не готов? — Тогда тем лучше. Человек, который считает себя готовым, чаще всего смешон. — Вы утешаете или пугаете? — Обучаю. Он поклонился из кресла — слегка, почти с улыбкой. — Я весь внимание, кузина. Наталья посмотрела на него и подумала, что это, пожалуй, будет куда занимательнее, чем она ожидала. — Вот теперь, — сказала она, — мы начинаем понимать друг друга. ** Михаил Петрович остался верен своему слову. Он сразу же послал за доктором с запиской, в которой просил явиться немедля. Не прошло и часа, как к подъезду подкатила карета доктора. Слуги встретили его с привычной почтительностью. В доме Неретиных этот человек бывал не впервые: его знали, его ожидали, перед ним без лишних вопросов открывали двери. Его визиты стоили немало, но Михаил Петрович никогда не скупился на здоровье своих домашних. Доктор лечил Софью Васильевну от мигреней, Наталью Михайловну — от весенней слабости, самого хозяина — от приступов тяжести в груди, которые тот, впрочем, никогда не признавал серьёзными. Мария Григорьевна оказалась к его приезду не готова. Она знала, что Михаил Петрович предложил помощь, знала, что доктор будет приглашён, но не думала, что это случится так скоро. Ей казалось, впереди есть день, время собраться с духом, привыкнуть к мысли. Но в дверь вошла Нюра и сказала: — Доктор приехал, барыня. Мария Григорьевна сидела у окна. — Сейчас? — спросила она невольно. — Так точно. Груня, стоявшая у комода, всплеснула руками. — Господи, да как же сейчас? Барыня ещё после дороги не совсем… — Перестань, Груня, — тихо прошептала Мария Григорьевна. Она поднялась. Сначала ей показалось, что ноги не удержат. В груди было тесно, дыхание отдавало глухой болью, но страшнее этого была не слабость, а ожидание. Она боялась не самого доктора. Она боялась услышать новое число — короче прежнего, безжалостнее, окончательнее. Губернский врач говорил осторожно. «Некоторое время», «при покое», «при строгом режиме». Но Мария Григорьевна умела слышать то, что прячут между словами. Теперь же к ней вели лучшего петербургского доктора. А лучшие доктора, думала она, вероятно, и приговоры произносят лучше: яснее, точнее, холоднее. Когда доктор вошёл, она уже сидела прямо, в тёмном платье, с гладко убранными волосами. Лицо её было бледно, но выражение оставалось спокойное. Он поклонился почтительно, без той фальшивой весёлости, с которой плохие врачи стараются утешить больного раньше, чем его осмотрят. — Мария Григорьевна, — сказал он мягко, — прошу вас не тревожиться. Михаил Петрович просил меня проверить ваше здоровье. — Я и не тревожусь, доктор. Груня, стоявшая позади, быстро отвернулась. Доктор слышал эту неправду, но не показал виду. Осмотр длился долго. Доктор расспрашивал подробно: когда начались приступы, как часто бывает одышка, отекают ли ноги, есть ли боли, спит ли она ночью, сколько может пройти без усталости. Мария Григорьевна отвечала сдержанно и точно. Ни разу не пожаловалась сверх вопроса. Ни разу не попыталась смягчить. Доктор слушал сердце, долго держал пальцы на её пульсе, смотрел на лицо, на руки, на ту нездоровую прозрачность кожи, которую уже нельзя было принять за простую усталость. Несколько раз он задавал один и тот же вопрос иначе, будто проверяя не память больной, а саму болезнь. — Вы очень утомились дорогой? — спросил он. — Дорога была нелегка. — А до дороги? — До до