ый двор. Вечером обязан был снова отметиться, и только после этого мог вернуться домой....
ый двор. Вечером обязан был снова отметиться, и только после этого мог вернуться домой. Опоздание без уважительной причины грозило взысканием. По селению он ходил без конвоя, но лишь по установленным дорогам. Дальше последнего заводского дома начиналась невидимая граница. За ней лежали сопки, лесные пади, дорога к Нерчинскому Заводу и огромная страна, по которой свободный человек мог ехать куда пожелает. Евгению нельзя было отойти туда даже на несколько вёрст. Для поездки к врачу или в управление требовалась бумага с подписью и указанием срока возвращения. В его доме могли произвести обыск в любое время. Стражник стучал, но ждать ответа не был обязан. Проверял сундук, перебирал письма, заглядывал под кровать и в печь. Однажды он нашёл лист, исписанный мелким почерком, и немедленно отнёс в канцелярию. На листе находился перевод нескольких страниц из разрешённой французской книги. Евгению пришлось два дня объяснять, что текст не предназначался для распространения. — Зачем переписывали? — спрашивал смотритель. — Чтобы не забыть язык. — Вам он здесь понадобится? — Вероятно, нет. — Тогда и помнить незачем. Лист вернули, но посоветовали впредь не заниматься тем, что может быть неверно истолковано. После этого Евгений писал только письма и разрешённые прошения. Он продолжал составлять письма для неграмотных. Теперь к нему приходили не только каторжные, но и заводские рабочие. Один просил написать сыну-рекруту, другой — брату в Иркутск, третий хотел подать жалобу на невыплаченное содержание. Евгений никогда не брал за это денег, хотя ему предлагали чай, табак, муку и мясо. Иногда принимал продукты, если видел, что отказ обидит человека, но чаще просил помочь кому-нибудь другому. Люди диктовали долго и беспорядочно. Начинали с просьбы прислать денег, потом вспоминали о матери, перескакивали на старую ссору, просили зачеркнуть грубые слова, снова возвращали их и в конце прибавляли, что никого не забыли и всех прощают. Евгений научился не исправлять чужую жизнь вместе с грамматикой. Он записывал то, что человек хотел сказать, оставляя ему его гнев, страх, нежность и надежду. Эта работа давала чувство, которого ему не хватало со времени ареста: он снова соединял людей, а не помогал следователям разрывать связи между ними. Каждое отправленное письмо означало, что где-то далеко узнают: человек жив, помнит, ждёт или хотя бы ещё способен ждать. Изредка приходили письма от Василия Фёдоровича. Годы изменили его почерк: буквы стали крупнее, строки иногда уходили вниз. Он редко упоминал службу при дворе и никогда не жаловался на старость. Сообщал о денежных переводах, о своей жизни за границей. О помощи Неретина. В каждом письме повторял, что продолжает хлопотать о смягчении участи сына. Евгений просил его прекратить. «Вы сделали всё, что могли, — писал он. — Не тратьте остаток жизни на приёмные, где вас заставляют ждать ради того, чтобы отказать. Мне уже не требуется новое решение. Мне требуется только время». Евгений знал, что ему нужно продержаться эти годы до полного освобождения. Он уже свыкся с мыслью, что навсегда останется в этом чужом краю. Но после освобождения он уже не будет никому подчиняться. А сейчас выжить ему помогло прежде всего то, что после перевода он больше не работал постоянно под землёй. Сырость шахты уже успела повредить лёгкие и суставы, но наземная работа не разрушала тело так быстро. Собственный дом позволял сушить одежду, спать не на общих нарах и топить печь сильнее, когда начиналась горячка. Деньги отца давали возможность покупать мясо, масло, лук и кислую капусту. В годы, когда среди каторжных появлялась цинга, эти простые продукты становились важнее лекарств. Каждую весну и лето Евгений ремонтировал дом. Затыкал мхом щели, поправлял крышу, белил печь, менял сгнившие доски крыльца. Осенью заготавливал дрова и овощи. Зимой мастерил полки, переплетал книги и чинил одежду. Эти занятия не позволяли мыслям замкнуться вокруг одного вопроса: сколько ещё осталось. Продолжение.