Горький мёд 173
Горький мёд 173 НачалоНачало Эти деньги не избавляли от работы и надзора, но давали то, чего не имели многие каторжные: тёплую одежду, чай, сахар, мыло, свечи, возможность купить мясо во время болезни и не питаться пустой похлёбкой. Евгений приобрёл железный чайник, глиняный горшок, второе одеяло и несколько книг. Весной посадил возле дома картофель, лук и капусту. Земля была каменистой, ночные заморозки случались даже в начале лета, однако несколько грядок давали больше надежды, чем все рассуждения о будущем. Посаженное требовало, чтобы человек дожил хотя бы до осени. Работа Евгения почти не изменилась. Он по-прежнему служил счётчиком при рудном дворе, отмечал привезённую породу, выдавал инструменты и составлял черновые ведомости. Иногда его направляли в мастерскую переписывать перечни казённого имущества или подсчитывать запасы леса. К официальной переписке его не допускали, печати не доверяли, ключей от складов не давали. За его столом всегда сидел свободный мастеровой. Позднее ему поручили следить за небольшой партией рабочих при сортировке руды. В тюремных бумагах это называлось «надзором», но на деле Евгений лишь распределял инструмент, отмечал исполненный урок и отвечал за то, чтобы к вечеру всё было возвращено. Он не имел права наказывать людей, зато мог не допустить, чтобы слабого поставили на работу, которую тот не выдержит, или чтобы всю недостачу записали на первого попавшегося. Некоторые каторжные начали относиться к нему настороженно. — Теперь ты вроде начальства, Васильич, — сказал однажды Степан, встретив его у рудного двора. К тому времени Степана тоже перевели на наземную работу, но жить вне острога ему не разрешали. — Начальство получает жалованье и уходит домой, куда хочет. — А ты? — Получаю четверть того, что мне начисляют, и ухожу в комнату, из которой запрещено удаляться. — Всё равно при ведомости сидишь. Одним росчерком можешь человеку лишний урок написать. — Не напишу. Степан посмотрел пристально. — Потому и говорю тебе, а не другому. Эта новая ответственность тоже помогала Евгению жить. В крепости и шахте он был только объектом чужих решений. Теперь от его записи иногда зависело, заставят ли больного снова выйти на работу, выдадут ли человеку новые рукавицы вместо порванных, признают ли выполненной дневную норму. Он не мог изменить устройство каторги, но мог не прибавлять к нему собственной несправедливости. Через два года внеострожного проживания Евгений подал прошение об отпуске леса на дом. Отец прислал деньги на плотника и кровельное железо. Разрешение дали не сразу: проверили, нет ли у него взысканий, выяснили, где будет стоять постройка и удобно ли наблюдать за нею со стороны рудничной стражи. Место отвели на окраине селения, в пределах дозволенной черты. Дом строили всё лето. Он состоял из одной жилой комнаты, холодных сеней и маленькой кладовой. Печь сложили из кирпича, пол настелили из толстых досок, возле стены поставили лавку. Несколько свободных мастеровых помогали за плату, исправляющиеся — после работы и по воскресеньям. Степан обтёсывал брёвна и ругался, что дворянин не умеет отличить хороший паз от дурного. — Я вообще не думал, что когда-нибудь стану строить дом в Зерентуе, — признался Евгений. — А я не думал, что буду строить его человеку, посаженному за книги. — Нам обоим жизнь солгала. — Жизнь не врёт. Она ничего не обещает. Это мы за неё обещания придумываем. Когда дом был готов, Евгений перенёс туда сундук, книги, письма и чайник. Вещи поместилось в одном узле. Администрация записала строение за ним, но земля оставалась заводской, а право жить в доме зависело от поведения. При взыскании его могли вернуть в острог, а помещение передать другому. Евгений знал это, однако всё равно посадил возле стены две рябины. Одну сломал первый же зимний ветер. Вторая прижилась. Его день начинался рано. Он топил печь, кипятил воду, пил чай, ел хлеб и шёл на поверку. Иногда стражник приходил к дому сам, иногда исправляющихся собирали возле канцелярии. После переклички Евгений направлялся на рудн