ишла.
ишла. Весть о крестьянской свободе не уничтожила каторжный срок и не вернула молодость. На следующий день Евгений снова явился на рудный двор, проверил инструмент и занёс в ведомость вес породы. Однако внутри что-то изменилось. Все прежние страдания не приобрели внезапного смысла — Евгений слишком хорошо знал цену красивым оправданиям. Но он увидел, что порядок, казавшийся вечным, всё-таки способен закончиться. Это помогло выдержать оставшееся время. ** Окончание срока приближалось незаметно. Евгений сам давно перестал вести точный счёт и знал лишь, что канцелярия должна пересчитать годы с учётом льготы. Он не спрашивал, боясь обнаружить ошибку, пропущенный месяц или старое взыскание, которое внезапно решат распространить на весь период. Однажды в конце рабочего дня свободный писарь подошёл к весовой. — Сокольский, завтра утром в канцелярию. На работу до решения не выходить. — По какой причине? — Мне не докладывали. Ночью Евгений почти не спал. Рассудок говорил, что речь, вероятно, идёт об окончании срока. Опыт отвечал, что всякое неожиданное требование начальства может означать беду. Утром он надел чистую рубаху и пришёл к канцелярии раньше назначенного часа. Его заставили ждать. За дверью двигали стулья, листали бумаги, спорили о датах. Наконец писарь пригласил войти. За столом сидели начальник рудника, смотритель и чиновник, прибывший из управления. Перед ними лежал статейный список Евгения. Один лист был заполнен расчётами. — Евгений Васильевич Сокольский, — начал чиновник, — со дня перечисления в отряд исправляющихся наказаниям и взысканиям не подвергались? — Нет. — Здесь значится карцер за тайную переписку. — Это было до перечисления. — Верно. Чиновник ещё раз просмотрел бумаги. — Согласно установленному порядку десять месяцев пребывания в отряде исправляющихся зачтены вам за год действительных работ. Четыре года в разряде испытуемых отбыты полностью. Оставшиеся шестнадцать лет исчислены льготно. Общий срок каторжных работ считается оконченным. Евгений услышал каждое слово, но не сразу понял их вместе. — Сегодня? — спросил он. — По расчёту — двенадцать дней назад. Бумаги поступили с опозданием. Он посмотрел на чиновника. В прежние годы двенадцать лишних дней вызвали бы в нём ярость. Теперь они показались ничтожными рядом с двумя десятилетиями. — Что последует дальше? — Вы перечисляетесь из ссыльнокаторжных в ссыльнопоселенцы. Место водворения будет определено особым распоряжением. До его получения остаётесь в Зерентуе, но от обязательных каторжных работ освобождаетесь. — Я могу жить в своём доме? — До дальнейшего распоряжения — да. — Надзор сохраняется? — Разумеется. Покидать селение без разрешения по-прежнему нельзя. Возвращение во внутренние губернии вам не дозволено. Для этого потребовалось бы особое высочайшее решение. Евгений помолчал. — Значит, я не свободен. Чиновник сложил бумаги. — Вы больше не каторжный. Вы ссыльнопоселенец. — Я спросил не об этом. Начальник рудника посмотрел на него устало. — Другого ответа вам никто не даст. Евгению протянули лист для подписи. Рука не дрожала. Он прочёл документ полностью, как когда-то читал протоколы следствия, исправил неверно написанную букву в отчестве и расписался. — Завтра на поверку являться? — спросил он. — На утреннюю полицейскую отметку — да. На работы — нет. Последние слова прозвучали буднично. Никто не поздравил его. Чиновник принял подписанный лист, смотритель позвал следующего посетителя, и Евгению пришлось отойти от стола. На улице шёл мелкий снег. Рудничная партия уже работала: издалека доносился стук молотов, скрип тачек и команды мастеровых. Евгений остановился возле дороги. Почти четырнадцать лет каждый такой звук означал, что он должен торопиться, занять своё место, принять инструмент, открыть ведомость. Теперь он мог стоять. Продолжение.