Горький мёд 174
Горький мёд 174 Начало Годы проходили неравномерно. Некоторые исчезали почти без следа. Другие оставались рядом так долго, что казались частью местности. Менялись смотрители, заводские мастера и караульные, а сопки, рудный двор и утренние переклички оставались прежними. Евгений тоже менялся. Волосы поседели не только на висках. Лицо стало худым, кожа потемнела от ветра, руки огрубели. Иногда прибывавшие из Петербурга чиновники с удивлением читали в его деле о придворной службе отца и сохранённом дворянском достоинстве. Они ожидали увидеть человека, которого можно отличить от остальных по манерам или речи. Евгений давно перестал следить за тем, как держит чашку и правильно ли застёгнут ворот. Однако даже каторжные замечали в нём то, чего он сам уже не чувствовал. — Ты, Васильич, всё равно сидишь, как барин, — сказал однажды Степан. — Как? — Будто стул тебе обязан. — Здесь нет стула. Это лавка. — Вот видишь. Даже лавку поправил. Евгений улыбнулся. Он не мог избавиться от воспитания, да и не хотел. Сохранить в себе прежнего человека полностью было невозможно, но позволить каторге отнять всё, означало бы признать её окончательную победу. Он ни разу не получил взыскания после перевода в исправляющиеся. Для этого приходилось уступать там, где прежде он спорил, уходить от драк, не вмешиваться открыто в жестокость начальства и подавать жалобы только установленным порядком. Это не всегда было честно перед другими. Однажды надзиратель ударил старого каторжного за медлительность. Евгений видел это, но не вмешался. Он отвёл глаза, потому что любое открытое возражение могло превратиться в неповиновение. Вечером он написал прошение врачу о неспособности старика к прежней работе, добился осмотра и перевода, однако чувство стыда осталось. Он всё чаще спрашивал себя, где проходит граница между терпением и трусостью. Однозначного ответа не находил. Иногда молчание спасало человека, иногда становилось соучастием. На каторге нравственные решения редко были чистыми. За каждое приходилось платить либо собой, либо другим. Очередные тринадцать лет он выжил не потому, что каждое утро находил в себе мужество. Бывали дни, когда никакого мужества не было. Он вставал лишь потому, что нужно было растопить печь, явиться на поверку и открыть весовую. Выживание складывалось не из великих решений, а из тысяч мелких действий, повторённых вопреки бессилию. ** Новость пришла в один из последних годов его срока. Сначала по селению поползли слухи, что в Петербурге решён крестьянский вопрос. Никто не знал подробностей. Одни говорили, что помещичьи земли немедленно разделят, другие — что крестьянам дадут свободу без земли, третьи уверяли, что всё выдумано. Весной из Нерчинского Завода привезли печатный текст. Начальство распорядилось собрать заводских служащих, мастеровых и несколько групп исправляющихся. Документ читали возле канцелярии. Ветер переворачивал листы, чиновник придерживал их ладонью и произносил слова торжественно, с остановками. Евгений стоял в стороне, возле стены. Когда прозвучало, что крепостные люди получают права свободных сельских обывателей, он сначала решил, что ослышался. Именно об этом они говорили когда-то с Ильёй, возвращаясь ночьюиз кружка. Тогда свобода крестьян казалась далёкой мыслью, за которую можно спорить, писать обращения и рисковать жизнью. Теперь она стала государственным документом, прочитанным казённым голосом в далёком рудничном селении. Люди вокруг переговаривались. Кто-то радовался, кто-то спрашивал о земле, кто-то не понимал, какое отношение помещичьи крестьяне имеют к заводским рабочим и ссыльным. Для Евгения всё слилось в один гул. Он вспомнил первое собрание, рукопись и собственную уверенность, что перемена должна произойти немедленно, иначе она никогда не произойдёт. Прошло почти двадцать лет. Перемена пришла не через их кружок, не через тайные списки и не потому, что молодые дворяне однажды собрались за закрытой дверью. Она пришла сверху, неполная, обставленная условиями, запоздавшая для миллионов людей, но всё-таки пр