трудно. Он упёрся ладонями в край скамьи и позволил вымыть себе спину, плечи, шею. Когд...
трудно. Он упёрся ладонями в край скамьи и позволил вымыть себе спину, плечи, шею. Когда Васька присел и потянулся к его ногам, Евгений поспешно перехватил мочалку. — Нет, этого не надо. Ступай пока. Парень отошёл к печи, поправил ковш у шайки. Евгений медленно намыливал руки, грудь, живот. На тонкой коже выступали старые отметины; он не задерживал на них взгляда, тёр сильнее, чем следовало, пока Васька не подал голос: — Осторожнее бы, барин. Сотрёте ведь. Евгений ослабил нажим. Вода плескалась у ног, мыло щипало разбитые костяшки, но эта боль была лёгкой, почти успокаивающей. Он долго смывал пену, проводил ладонью по плечам, снова зачерпывал воду. Лишь когда голова закружилась, позволил подать себе полотенце. В предбаннике его ждала чистая одежда. Тонкое бельё он сначала взял двумя пальцами, разглядывая частые ровные стежки возле ворота. Затем торопливо надел, словно боялся, что Васька заметит его замешательство. Рубаха оказалась белой, мягкой; штаны не стесняли ног. Поверх всего парень помог набросить новый овчинный тулуп, немного широкий в плечах. — Ваше пока здесь оставлю, — сказал Васька, кивнув на старую одежду. Евгений обернулся слишком быстро. — Не выбрасывай. — Что вы, барин. Как можно. — Там… ничего нет. Но всё же оставь. Он сам не понял, зачем сказал это. И всё-таки он дождался, пока Васька аккуратно сложит её, и лишь после этого подошёл к двери. — Проводи меня, брат, до моей комнаты. На дворе холод обжёг распаренное лицо. Евгений придерживал полы тулупа и шёл за фонарём, осторожно ступая по скользкому снегу. У крыльца парень протянул руку, но он поднялся сам. В комнате горели лампы. Свет ложился на большой книжный шкаф, на небольшой стол у стены, на широкую кровать под чистым покрывалом. Сундук стоял возле неё. Увидев его, Евгений первым делом подошёл, наклонился и коснулся крышки. — Пить чего изволите? — спросил Васька с порога. — Да. Принеси что-нибудь. Снять тулуп пришлось сидя: ноги уже не держали. Евгений опустился на край кровати и замер. Постель мягко прогнулась под ним, от подушки пахнуло свежим полотном. Он провёл рукой по покрывалу, затем осторожно нажал на него ладонью. Когда-то он спал на такой кровати каждую ночь, вставал с неё недовольный, если рано будили, бросал на неё снятый сюртук. Сейчас ему казалось неловким даже сидеть здесь в чистой, только что надетой одежде. В дверь постучали. Девушка внесла поднос с кувшинами, следом Васька принёс самовар. Пока она расставляла чашки и блюдца, парень раздувал огонь, прислушивался к шуму воды и наконец удовлетворённо выпрямился. — Хозяин спрашивает, когда соизволите откушать. Евгений посмотрел на дверь. Нужно было подняться, выйти к людям, сесть за общий стол, ответить на несколько ничего не значащих вопросов. Он представил перед собой внимательное лицо хозяина и почувствовал, что не сможет. — А нельзя ли что-нибудь сюда? Вопрос прозвучал просительно, и он тотчас сжал губы. Васька поклонился так же, как кланялся прежде. — Сейчас всё подадут. Евгений хотел добавить, что довольно хлеба, но парень уже вышел. Девушка поправила чашку, спросила, удобно ли будет барину возле стола, и, не дождавшись ответа, тоже скрылась. Он налил себе воды из кувшина. Первые глотки сделал медленно, затем выпил всё и ещё немного посидел, сжимая чашку. За дверью слышались приглушённые голоса, шаги; кто-то что-то спросил, и Васька ответил сердитым шёпотом. Евгений выпрямился, поставил чашку на блюдце. Девушка вернулась с большим подносом. На столе сразу стало тесно. Появилась миска со щами, блюда с мясом и рыбой, с картофелем. Рядом легли толстые ломти хлеба. Над едой поднимался пар; запах был такой сильный, что у Евгения болезненно стянуло под рёбрами. Он поспешно отвёл взгляд, пока девушка раскладывала приборы. Чистая салфетка, ложка, вилка, нож — всё оказалось перед ним в должном порядке. Евгений поблагодарил, но голос вышел глухим, и ему пришлось повторить громче. Девушка поклонилась и ушла. Васька задержался у двери. — Если что потребуется, барин, вы только скажите. Я здесь буду.