ГОрький мёд 182
ГОрький мёд 182 Начало На одной станции пришлось задержаться: у дорожного возка повредилось крепление. Евгения проводили в тесную комнату, где пахло овчиной, вчерашними щами и мокрыми рукавицами. Он лёг на лавку, подложив под голову дорожную подушку, и впервые за несколько часов смог вытянуться во весь рост. За стеной стучали молотком. Когда Еварест Семёнович вошёл сказать, что можно ехать, Евгений уже сидел, обеими руками вцепившись в край лавки. Подняться он не мог. — Погодите, — выговорил он, увидев движение поверенного. — Сейчас пройдёт. Но боль не проходила. Пришлось снова лечь, а Еваресту Семёновичу — искать человека, который знал, где поблизости живёт лекарь. После этого на больших остановках поверенный старался приглашать доктора. Врачи были разные: один говорил отрывисто, не глядя в лицо, другой подолгу расспрашивал и слушал ответы, третий, пожилой, с дрожащими пальцами, никак не мог согреть руки перед осмотром и всё извинялся. Евгений покорно снимал рубаху, поворачивался, терпел прикосновения к позвоночнику, к рёбрам, к распухшим к вечеру, ногам. Почти каждый осмотр заканчивался одинаково. Доктор помогал ему одеться, затем обращался к Еваресту Семёновичу: — Истощение чрезвычайное. Сил нет. Ему бы покой, питание, продолжительный уход. — Мы хорошо питаемся, — возражал поверенный. — Всё лучшее, что можно достать. Один из врачей, седой, тяжёлый мужчина, посмотрел на него поверх очков. — Он ведь не за месяц себя довёл до такого состояния. Вы хотите, чтобы несколько обедов всё поправили? Евгений сидел на кровати, опустив руки между коленями. Доктор помолчал и уже мягче добавил: — Изработан человек. Ему прежде всего окрепнуть надо. Позже, когда врач ушёл, Еварест Семёнович долго укладывал пузырёк с лекарством в дорожный несессер. — Нам бы только до дома добраться, — сказал он. — Там устроим вас, как следует. В Европе и доктора хорошие, и необходимые лекарства достать легче. Евгений лежал лицом к стене. — Вы не обязаны меня ободрять. Поверенный перестал возиться с застёжкой. — Я обязан доставить вас домой, Евгений Васильевич. И намерен это сделать. Больше в тот вечер они об этом не говорили. За Иркутском дорога потянулась через бесконечную череду станций, сёл и городов. Менялись говор ямщиков, лица смотрителей, посуда, которую ставили перед ними на стол; неизменным оставалось утро, когда следовало снова одеваться и выходить к экипажу. Постепенно снег начал оседать. Под ярким солнцем у станционных ступеней темнели мокрые пятна, с крыш падали тяжёлые капли. Однажды ямщик, вернувшись с дороги, принёс на сапогах густую грязь. Еварест Семёнович посмотрел на неё и велел на следующий день подавать лошадей до рассвета. Дальше пришлось менять санный экипаж на колёсный. Теперь на каждом выбитом месте Евгения подбрасывало, и он заранее напрягал тело, видя через окно, как кучер приподнимается на козлах. Иногда это спасало, чаще только усиливало боль. Он перестал читать: строки прыгали перед глазами, от напряжения начинало мутить. На одном перегоне колёса увязли так глубоко, что обоим пришлось выйти. Еварест Семёнович и ямщик принялись освобождать экипаж, а Евгений стоял у обочины, опираясь на палку, которую купили ему несколькими днями раньше. Ветер шевелил полы тулупа. Под ногами лежал серый рыхлый снег, под ним уже сочилась вода. Он попытался подойти помочь, но поверенный резко обернулся: — Стойте там, пожалуйста! Евгений остановился. Ямщик ругался, лошадь дёргала головой; в грязь легли ветки, принесённые от придорожного кустарника. Наконец экипаж качнулся и вышел на твёрдое место. Когда Еварест Семёнович вернулся за барином, Евгений сказал: — Простите. Пользы от меня немного. Поверенный взял его под руку, выбирая, куда ступать. — Вы можете сделать мне большое одолжение: сказать заранее, когда вам становится дурно. Тогда не придётся угадывать. После этого Евгений иногда просил остановиться. Произносил просьбу тихо, будто пробовал незнакомые слова, но всё-таки произносил. Через Красноярск, Томск, Тюмень, через Урал они продвигались на