запад. В городах Еварест Семёнович заставлял Евгения Васильевича отдыхать дольше, чем х...
запад. В городах Еварест Семёнович заставлял Евгения Васильевича отдыхать дольше, чем хотелось самому. Вернее, Евгению уже ничего не хотелось; он только боялся, что, остановившись, не сможет заставить себя ехать дальше. В хороших комнатах он спал, в плохих лежал без сна и слушал, как за стеной спорят о лошадях. К Нижнему Новгороду они добрались лишь на исходе третьего месяца. За это время Евгений привык к лицу спутника больше, чем к собственному отражению. Научился по тому, как Еварест Семёнович складывает бумаги, понимать, удачно ли закончились переговоры; по короткому взгляду на часы — угадывать, что завтрак придётся прервать. Иногда они могли просидеть рядом полдня, не сказав ни слова, и молчание уже не тяготило. В Нижнем им не нужно было торговаться с ямщиками. — Дальше поедем железной дорогой, — сказал Еварест Семёнович. — До Москвы. Там переедем на другой вокзал, и затем в Петербург. Евгений посмотрел на него с недоверием. — Отсюда уже есть дорога? — Есть. Открыли два года назад. Он кивнул и ничего не спросил. Только утром, когда они подъехали к вокзалу, попросил кучера не торопиться с высадкой. За станционными постройками стояло нечто чёрное, громадное, окружённое белым паром. Евгений сначала увидел колёса, металлические тяги, затем трубу и человека наверху. Из-под машины с шумом вырвалось облако; он невольно отступил, налетев плечом на поверенного. — Пар выпускают, — спокойно объяснил Еварест Семёнович. — Пойдёмте, здесь стоять неудобно. Евгений позволил увести себя, но продолжал оглядываться. Рельсы уходили вдаль ровными блестящими полосами. Вдоль вагонов двигались люди с узлами, дорожными сумками, картонками; носильщик нёс на плече тяжёлый чемодан и требовал уступить дорогу. Никто не удивлялся. Пожилая дама сердилась на служанку, мальчик просил разрешения подойти ближе к паровозу, мужчина в дорожной фуражке разворачивал газету. Евгений остановился возле вагонной ступеньки. Еварест Семёнович уже передал билеты служащему и повернулся к нему: — Здесь поручень. Дайте мне руку. Подниматься оказалось трудно. Внутри пахло обивкой, деревом и чужой одеждой. Поверенный устроил его на мягком месте, положил под спину подушку и занялся ручной кладью. Евгений смотрел на узкую дверцу и пытался представить, как вся эта длинная тяжёлая громада придёт в движение. Раздался звонок. Затем ещё один. Кто-то поспешно пробежал мимо окна; захлопнулась дверь. Свист ударил так резко, что Евгений вздрогнул и схватился за край сиденья. По вагону прошёл толчок, стёкла задребезжали. Несколько мгновений ничего не происходило, потом вокзал медленно поплыл в сторону. — Всё благополучно, — сказал Еварест Семёнович. Евгений кивнул, не разжимая пальцев. Скорость нарастала. Постройки исчезли, за окном побежали заборы, огороды, деревья. Он смотрел, как мелькают придорожные столбы, и чувствовал странную дурноту. Лошадей не было. Не было ямщика, который придержит на спуске, выберет объезд, остановится по просьбе. Поезд нёс его вперёд с неотвратимым тяжёлым грохотом, и от этого хотелось закрыть глаза. В конце концов он так и сделал. Еварест Семёнович поправил одеяло на его ногах, Евгений не стал благодарить — лишь едва заметно коснулся его руки. К дороге на лошадях он уже приспособился, а здесь всё приходилось узнавать заново: когда можно выйти, сколько длится остановка, почему проводник требует приготовить билеты. Поверенный говорил с людьми, заказывал еду, следил за вещами. Евгений позволял распоряжаться собой и испытывал облегчение оттого, что не обязан ничего решать. Москва осталась в памяти обрывками: вокзальный шум, экипаж, толпа на улице, вывески над лавками. При переезде между вокзалами он увидел столько людей, что устало отвернулся. На Николаевской дороге уже не испугался свистка, только заранее прикрыл глаза и дождался первого толчка. О Петербурге он спросил ночью, когда Еварест Семёнович решил, что он спит. — Дом ещё наш? Поверенный сразу повернулся. — Да. Дом Анны Кирилловны сохранён. За ним присматривают. — Я хотел бы туда. — Разумеется. Евгений