Еварест Семёнович убрал бумаги в дорожную сумку и некоторое время сидел молча. Евгений ...
Еварест Семёнович убрал бумаги в дорожную сумку и некоторое время сидел молча. Евгений видел его руки, лежавшие на коленях, видел тёмную ткань сюртука, но поднять глаза не хотел. — Вам удобно? — спросил поверенный. — Да. Благодарю. Он уже знал, как следует отвечать, чтобы его оставили в покое. Боль всё равно не отпускала, только перемещалась: из поясницы уходила под лопатку, потом начинала ломить ноги. Иногда удавалось найти положение, в котором можно было задремать. Тогда Евгений боялся пошевелиться и терпел даже затёкшую руку, лишь бы не чувствовать боль в ногах и теле. На остановках Еварест Семёнович выходил, возвращался с едой, с горячим питьём, говорил с проводниками. При пересадках заранее искал людей, которые могли помочь больному. Евгений позволял поднимать себя, вести под руки, усаживать, укрывать. Смущение, мучившее его в первые дни свободы, почти исчезло: сил на него больше не оставалось. Однажды, когда поезд стоял особенно долго, за окном засмеялись молодые люди. Женский голос что-то произнёс по-немецки; мужчина ответил, и смех повторился. Евгений открыл глаза. Он понял слова не сразу, хотя прежде говорил на этом языке свободно. Девушка жаловалась, что у неё пропадут цветы без воды. Евгений слушал, пока голоса не удалились. Ему вспомнилась собственная молодость — не лицо, не отдельный вечер, а уверенность, с которой он тогда распоряжался будущим. Можно было спорить до утра, сердиться на отца, откладывать неприятный разговор, потому что впереди оставалось сколько угодно времени. Даже опасность казалась чем-то, что придавало жизни значительность. Он медленно подтянул одеяло к груди. Теперь цена была ему известна до последнего дня. В неё вошла и мать, которую он больше не увидел, и отец, чьи последние годы прошли без сына, и тело, не позволявшее без чужой помощи подняться с сиденья. — Что-нибудь нужно? — Еварест Семёнович заметил, что он не спит. Евгений покачал головой и закрыл глаза. Дальше дни смешались. Он запоминал случайное: запах дыма на чьём-то пальто, холодный край стакана у губ. Иногда спрашивал, скоро ли приедут, но ответ забывал. Когда Еварест Семёнович наконец сказал: «Дрезден», — Евгений только приподнял веки. Утро было жарким. Солнечный свет лежал на платформе так ярко, что после полумрака вагона заболели глаза. В воздухе пахло нагретым камнем, угольным дымом и чем-то сладким, цветущим. Еварест Семёнович ненадолго оставил его под присмотром носильщика и вскоре вернулся: экипаж уже ждал. По городу ехали недолго, но Евгению и эта дорога показалась тяжёлой. На повороте он не успел удержаться, ударился плечом о стенку и глухо застонал. Поверенный придержал его, потом до самого дома сидел, подставив руку ему под спину. Экипаж въехал в ворота и остановился возле широкого крыльца. Евгений увидел светлый фасад, высокие окна, раскрытую дверь. Дом оказался гораздо больше, чем он представлял по письмам. Отец писал о комнате, о саде, о столике возле окна; из этих подробностей складывалось что-то тихое и небольшое. Здесь же над ним поднимались два этажа, а за дверью уходила в глубину просторная передняя. На крыльце стояли слуги. Никто не заговорил первым. Мужчина с седыми висками спустился к экипажу, помог выйти, затем принял шляпу. Евгений перешагнул порог, сделал несколько шагов и остановился. В доме было прохладно. После вокзального шума тишина казалась почти звенящей. На стене висели часы, и он слышал каждое движение маятника. — Здесь жили мои родители? — спросил он, хотя спрашивать было незачем. — Да, Евгений Васильевич. Он посмотрел на лестницу. Ему хотелось узнать, где были их комнаты, но даже представить подъём оказалось трудно. Ноги дрожали. Еварест Семёнович что-то сказал слуге, и перед Евгением тотчас появилось кресло. — Сначала отдохните. Всё успеете посмотреть. Евгений сел. Кто-то осторожно расстегнул на нём верхнюю одежду, кто-то принёс воду. Он пил, держа стакан обеими руками, и смотрел в открытую дверь гостиной. Продолжение.