Горький мёд 184
Горький мёд 184 Начало Евгений Васильевич закрыл лицо рукой. Еварест Семёнович отошёл к окну и некоторое время стоял там, не решаясь ни уйти, ни заговорить. — Мне нужно побыть одному, - прошептал Евгений. Поверенный кивнул и вышел. Когда дверь закрылась, он медленно добрел до кровати и ещё долго лежал неподвижно. Потом согнулся, прижав локти к коленям. Дыхание стало коротким, болезненным. Он попробовал выпрямиться, но из горла вырвался звук, которого он сам не ожидал: тихий, жалкий, почти детский. — Машенька… Он зажал рот ладонью. Слёзы текли по пальцам, капали на рукав. Ему не удавалось вспомнить, как они прощались в последний раз. Он помнил отдельные слова, но теперь не был уверен, действительно ли слышал их или за долгие годы придумал сам. Пытался удержать хотя бы её движение, поворот головы, последнюю минуту рядом — и всё заслоняла сухая строка о смерти. Вечером слуга дважды приносил обед и дважды уносил нетронутым. Лампу зажгли без спроса. Евгений позволил, даже не подняв головы. Поздно вернулся Еварест Семёнович. Постоял у двери, затем подошёл ближе. — Вам нельзя оставаться без еды. Лицо Евгения было опухшим, глаза воспалились. — Я не хочу есть. Не сегодня. Еварест Семёнович ничего не сказал. Только остался стоять. — Узнайте, где она похоронена. — Узнаю. — И когда умерла. Точный день. Поверенный кивнул. Евгений отвернулся к тёмному окну. В стекле отражались лампа, стол, темнота. Такая же темнота поселилась в душе. На следующий день он не вышел к завтраку. Попросил принести чай, выпил несколько глотков и снова лёг. Ноги ныли даже в покое. Если удавалось заснуть, просыпался через час, не понимая, утро на дворе или вечер. Однажды внизу засмеялась служанка. Смех донёсся по лестнице, чистый, молодой; кто-то негромко одёрнул её, и дом снова затих. Евгений лежал, глядя на полосу света на стене. Девушка, вероятно, родилась уже после его ареста. Успела вырасти, пойти в услужение, научиться смеяться с кем-то в передней, пока он жил там, далеко. Он повернулся к стене и натянул одеяло на плечо. Еварест Семёнович не оставлял его надолго. Пригласил врача, выслушал советы, велел подавать еду понемногу. Иногда садился с бумагами в соседней комнате, чтобы Евгений мог позвать. Но тот почти ни о чём не просил. На четвёртый день ему принесли чистый сюртук и спросили, не желает ли он выехать. — Куда? Слуга растерялся. — Прокатиться, Евгений Васильевич. Он посмотрел на приготовленную одежду. — Нет. Уберите. Ему хотелось увидеть город, людей, знакомые места — где-то в дороге ещё хотелось. Теперь мысль о встрече вызывала лишь тяжёлую тревогу. Вечером шестого дня поверенный вошёл к нему с дорожными бумагами. Евгений сидел у окна в халате; на коленях лежала нераскрытая книга. — Если вы в силах, завтра можем продолжить путь, — сказал Еварест Семёнович. — Всё приготовлено. Евгений посмотрел на отражение комнаты в темнеющем стекле. — Здесь мне лучше не станет. Поверенный не возразил. — В котором часу? – спросил Евгений. Еварест Семёнович назвал время. Евгений положил книгу на стол. — Разбудите меня заранее. Ровно через неделю после приезда они покинули дом. Евгений спускался медленно, держась за перила. В передней остановился, будто что-то забыл, но, когда его спросили, не нужно ли вернуться, покачал головой. На Варшавском вокзале Еварест Семёнович снова занялся билетами и багажом. Дальнейший путь лежал к прусской границе, через Вержболово, а оттуда — с пересадками в Дрезден. Евгений устроился возле окна. Когда поезд тронулся, он смотрел на уходившие станционные постройки, пока не кончилась платформа. Потом изъявил желание лечь. Еварест Семёнович укрыл ему ноги. Россия оставалась позади, а Евгений не попросил даже приподнять его, чтобы в последний раз взглянуть в окно. Он лежал, отвернувшись от света, и слушал, как на стыках меняется стук колёс. Когда-то он уезжал бы с горечью, с обещанием вернуться, с желанием запомнить последнюю станцию, последний клочок родной земли. Теперь, услышав, что граница пройдена, лишь поправил подушку под больным плечом.