, и смотрел на свои домашние туфли. Одну надел, вторую никак не мог подцепить носком.
, и смотрел на свои домашние туфли. Одну надел, вторую никак не мог подцепить носком. Еварест Семёнович наклонился, поставил её удобнее. Евгений механически поблагодарил. - Еще что-то имеете сказать? – спросил он. - Никак нет. Вы просили узнать про Илью Петровича, я узнал. - Да, да, благодарю. Вдруг будет еще что-то. - Да, я понял. Уточню. В ту ночь барин не позвонил слуге, когда догорела свеча. Лежал в темноте, потом садился, снова ложился. Под утро совсем измучился. Илья оставался в его памяти молодым. Таким, каким был до приговора: живым, горячо спорящим, способным вдруг замолчать посреди фразы и посмотреть с тревожной прямотой. Евгений давно представлял их встречу иначе — осторожной, неловкой, с долгими паузами. Думал, что они будут избегать самого важного, пока один наконец не решится спросить. Теперь спрашивать было не у кого. Он откинулся на подушки, прикрыл глаза, и в воображении рядом с Ильёй тотчас возникла Мария. Машенька — с лицом, которое он помнил лучше собственного юношеского лица. Её голос порой забывался, но выражение глаз держалось в памяти мучительно ясно. Если они поженились, она уехала вместе с ним. Из Петербурга — в незнакомое Калитино. Евгений пытался вообразить этот дом и видел то просторные светлые комнаты, то низкие окна, снег до подоконников, глухую дорогу. Он ничего не знал и оттого выбирал самое страшное. — Бедная Машенька, — выговорил он. — На что же я тебя обрёк… Сказав это вслух, он замер. Затем сердито провёл рукой по лицу. Он ещё не знал, вышла ли она за Илью. Не знал, как они жили. И уже судил о её несчастье, словно имел право распоряжаться даже прожитыми ею годами. Но стоило попытаться представить её счастливой, как возникала другая, ещё более тяжёлая боль. Через день Еварест Семёнович пришёл после обеда. Евгений находился в своей комнате, на столе стояла чашка с нетронутым чаем. — Я собрал остальные сведения. После освобождения из тюрьмы, Илья Петрович действительно должен был покинуть столицу и жить в имении. Это было условием его освобождения. Евгений медленно опустился в кресло. — Значит, его всё-таки не оставили в покое. — Ему позволили вернуться к частной жизни, но не в Петербурге. Вскоре он женился. Пальцы Евгения заметно дрогнули. — На ком? Еварест Семёнович помедлил, сверяясь с записью. — Супруга была небогата. Обстоятельства свадьбы передают довольно сбивчиво: кто-то уверяет, что всё совершилось поспешно, другие даже не могут сказать, где именно их венчали. Я счёл нужным отделить эти разговоры от того, что удалось установить… — Как звали жену? — Мария Григорьевна. Евгений не шевельнулся. За стеной прошли, тихо закрылась дверь. На улице застучали копыта, звук приблизился и стих вдали. — Они вместе уехали в Калитино? — спросил. — Да. И жили там. — А потом? — После смерти Ильи Петровича она оставалась в имении. Евгений наклонился вперёд. — Где она теперь? — Позднее Мария Григорьевна приезжала в Петербург. Вместе с сыном. — С сыном? — Да. Евгений разжал пальцы. — Продолжайте. — Сын женился и уехал с супругой в имение. — А Мария Григорьевна? Поверенный опустил руку с листком. Евгений следил за этим движением, и лицо его постепенно менялось. — Что с ней? — Она скончалась, Евгений Васильевич. Еще до венчания сына. Он подался вперёд ещё немного, будто не расслышал. — Мария Григорьевна? — Да. Евгений долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на листок. — Дайте. Еварест Семёнович протянул запись. Евгений прочёл её один раз, затем снова вернулся к имени. В письме всё было сказано скупо: болезнь, смерть, сын. Он перевернул лист, словно продолжение могло оказаться на обороте. — Это не может быть ошибкой? — Я проверил. Речь о супруге Ильи Петровича. Она умерла от болезни. Михаил Петрович Неретин принял активное участие в последнее время жизни Марии Григорьевны. Он поднял на поверенного глаза, и хотел сделать шаг, но ноги не шли. Еварест Семёнович подал воду, Евгений отстранил стакан. — Оставьте, — сказал Евгений. Продолжение.