Горький мёд 190
Горький мёд 190 Начало Евгений Васильевич помолчал. — Мои воспоминания довольно неприятные, - вздохнул он. Ольга Серафимовна мягко улыбнулась: — Если вы не захотите говорить, мы поймём. Евгений поднял на неё глаза. — Я хочу вернуться в Россию. — Тогда, возможно, придётся пройти ещё раз через то, что вы так долго старались не вспоминать. Он усмехнулся без веселья. — Поверьте, Ольга Серафимовна, забыть мне всё равно не удалось. Несколько минут Евгений сидел молча. Он не знал, с какого места начинать. С университета? С разговоров? С кружка? С Ильи? С той самоуверенности, с которой молодые люди рассуждали о судьбах государства, не понимая, насколько быстро слова могут превратиться в обвинение? Наконец заговорил. Сначала сухо. Почти как будто пересказывал чужое дело. — Мы были молоды. Это не оправдание, просто факт. Собирались, читали, спорили. Нам казалось, что мы многое понимаем. Разговаривали о законах, о власти, о том, как устроено государство. Иван Викторович спросил: — Вы ставили целью насильственное свержение государя? Евгений резко поднял голову. — Нет. Ответ прозвучал сразу. — Никакой ненависти к государю у меня не было. И желания убивать, устраивать бунты — тоже. Тогда всё выглядело иначе. Он нахмурился, вспоминая. — Нам казалось, что достаточно говорить о несправедливости, читать запрещённые сочинения, обсуждать, как можно изменить порядки. Постепенно появились люди горячее, разговоры стали смелее. Кто-то предлагал распространять тексты. Я тоже писал. Он замолчал. Ольга Серафимовна не торопила. — Почему вы в это вошли? — спросила она. Евгений долго смотрел на свои руки. — Не знаю, как объяснить теперь так, чтобы это не звучало ни глупо, ни высокопарно. Наверное, была какая-то… солидарность с теми, кому жилось хуже. Мы сами были обеспеченными людьми. Я вообще не знал нужды. И именно поэтому, наверное, особенно легко рассуждал о чужих несчастьях. Он горько усмехнулся. — Чужая бедность всегда кажется человеку проще собственной каторги. Иван Викторович внимательно слушал. Евгений продолжал уже свободнее: — Илья был осторожнее меня. Он говорил, что одно дело обсуждать, другое — распространять. Что мы заходим слишком далеко. Я спорил. Мне казалось, он трусит. Евгений замолчал и стиснул пальцы. — А потом нас взяли. Дальше слова пошли сами. Он рассказал об обыске. О бумагах. О том, что у него нашли больше, чем у Ильи. О следствии. О том, как пытался взять на себя больше, потому что понимал: друг ещё может быть спасён. О крепости. Об одиночной камере. О приговоре. Годы заключения. Потом каторга. Он говорил и сам не замечал, что перестал подбирать выражения. Рассказывал о первых годах на работах, когда считал дни. О рудниках. О теле, которое ломалось раньше воли. О том, как страшно однажды обнаружить, что уже не помнишь собственный голос, потому что почти не разговариваешь. О том, как учился не ждать. О том, как потом дали послабления. О том, как свобода пришла не торжественно, не с радостью, а почти как ещё одно непонятное распоряжение. Иван Викторович ни разу не перебил. Ольга Серафимовна тоже. Только один раз, когда Евгений рассказал, как после освобождения не мог долго пройти даже по комнате и врачи говорили о тяжёлом истощении, она тихо произнесла: — Господи… Он даже не остановился. Видимо, слишком долго всё это лежало внутри без слов. Он говорил о родителях, о том, что к моменту освобождения многое уже было потеряно. О Германии. О лечении. О годах, когда единственной целью было восстановить хотя бы возможность жить без постоянной боли. И только когда голос стал хриплым, Евгений вдруг понял, насколько долго говорит. Он замолчал. В гостиной стояла тишина. Снаружи проехал экипаж, где-то в доме закрылась дверь. Евгений Васильевич посмотрел на хозяев и впервые почувствовал неловкость. Сильную. Почти мучительную. Он словно внезапно обнаружил себя без одежды перед людьми, которых ещё совсем недавно едва знал. — Простите, — сказал он. — Я, кажется, слишком увлёкся. Ольга Серафимовна покачала головой. — Вам не за что извиняться. — Я
Канал в каталоге Максиметера
10 613 подписчиков · Книги