на землю и, на удивление резво для своих лет, засеменила в сторону жилой пристройки. Та...
на землю и, на удивление резво для своих лет, засеменила в сторону жилой пристройки. Тамара начала дойку, прижавшись лбом к теплому боку коровы. Ритмичные струи молока ударили в дно ведра: «дзинь-дзинь, дзинь-дзинь». И тут тишину раннего утра разорвал крик. Бабка ворвалась в каморку, и оттуда сразу же понеслись её протяжные, визгливые вопли. Она кричала что-то Лильке. Но внезапно эти крики были перекрыты другим голосом. Это уже была сама Лилька. Её голос, обычно тихий и спокойный, сейчас был дерзким и неожиданно звонким! — Да пошла ты вместе со своим дедом! — орала Лиля так, что даже коровы в загоне притихли. — Ничего я делать не буду, пока мне не заплатите! Слышишь, карга старая? Тамара замерла. Она услышала звуки потасовки: грохот падающей табуретки, какая-то возня. От Лилии летели такие маты, которых Тамара от неё ни разу не слышала. Видимо, накопилось. Бабка визжала как ненормальная. Судя по звукам, она попыталась силой вытащить Лилию наружу. Но Лилька была моложе, крупнее и гораздо сильнее. — Руки убрала! — рявкнула Лиля. Раздался глухой удар и вскрик. Похоже, Лилия с силой оттолкнула старуху, и та, не удержав равновесия, кувыркнулась на пол. Наступила секундная тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием Лили. Через мгновение баба Зина пулей вылетела из домика. Её платок съехал набок, лицо перекосилось от ярости и страха одновременно. Поняв, что физически она может проиграть этой крупной девке, бабка, не оборачиваясь, стремительно направилась в сторону дома – того самого, где жили они с дедом. Она шла за подкреплением. Она шла за кнутом. Тамара проводила её взглядом и прошептала, глядя на закрытую дверь их каморки: — Ох, Лилька... Что ж ты наделала, дура ты героическая... Теперь нам обеим несдобровать. Не прошло и минуты после того, как баба Зина скрылась в доме, как тяжелая дверь заскрипела, и на крыльце появился дед Онгар. Он выглядел как ожившее пугало из ночных кошмаров: старая, выцветшая тельняшка обтягивала жилистое тело, заправленная в широкие армейские штаны-галифе, а на ногах, несмотря на начинающуюся жару, были тяжёлые кирзовые сапоги. Дед не орал и не махал кулаками. Он спокойно подошёл к столбику, на котором висел хлыст – длинный, плетёный, со стёртой рукояткой, – сорвал его и решительно направился в сторону пристройки, где забаррикадировалась Лилия. Тамара, всё еще сжимая в руках ведро, похолодела. Ей хотелось крикнуть: «Лиля, беги! Делай ноги, он тебя убьёт!», но язык словно прирос к гортани. Дар речи пропал. Страх парализовал всё тело. Больше всего на свете Тамара сейчас боялась, что если она хоть звук издаст, то дед развернётся и она станет соучастницей этого бунта. В следующую минуту из пристройки полетели звуки, от которых Тамаре захотелось оглохнуть. Хлёсткие, сухие удары плети разрезали утренний воздух. А в промежутках между ударами – истошные крики Лилии. — Что вы делаете? Остановитесь! За что?! — кричала Лиля, и этот звонкий, дерзкий голос, который ещё пять минут назад требовал справедливости, теперь захлебывался слезами и болью. Тамара зажмурилась. Каждый удар она будто чувствовала собственной кожей. — Я больше не буду! — донеслось из сарая. — Я всё поняла! Пожалуйста, дедушка, не надо! Я пойду доить! Я всё сделаю! Баба Зина стояла чуть поодаль, сложив руки на животе. Она внимательно, почти методично поглядывала на этот процесс «воспитания». Тамара мельком взглянула на её лицо и вдруг, сквозь собственный ужас, увидела нечто странное. Бабка не злорадствовала. Она... боялась. Её губы дрожали, а глаза бегали. В тот момент Тамаре показалось, что старуха сама не раз и не два проходила через этот жуткий обряд. Она смотрела на дверь пристройки так, будто видела там себя – молодую, такую же бунтующую, которую когда-то давно этот же дед втаптывал в навозную жижу этой жизни. Дед Онгар вышел из пристройки только тогда, когда Лилия замолчала вовсе. Он даже не запыхался. Повесил хлыст обратно на столбик, поправил тельняшку и, не глядя на женщин, пошёл к дому. — Работать, — бросил он коротко. Весь этот бескон