дожидаясь, пока коллеги с ней поздороваются, начала:
дожидаясь, пока коллеги с ней поздороваются, начала: — Ну что, дождались? Если наши всё-таки своё отстоят, здесь же всё совсем по-другому будет! Прямо чувствую – воздух другой станет! Свободой пахнет! Фатима, которая в этот момент пыталась аккуратно вскрыть пачку печенья, замерла. — Да что «по-другому», Дина? — она раздраженно дёрнула обёртку, и крошки рассыпались по столу. — Сахара в магазинах больше станет? Или очереди за колбасой рассосутся? Нам разве сейчас плохо живется? Снабжение у нас – дай бог каждому. Зарплату вовремя платят, школы строят, вон, детский сад новый в микрорайоне открыли. Благодать же! Что вам ещё надо? Дина презрительно фыркнула и поставила локти на стол. — Благодать? Ну, кому благодать, а кому и обида! А то, что у нас на всех «жирных» должностях «чужаки» сидят? — она выделила это слово голосом. — Бросили там свои берёзки, припёрлись сюда, да ещё и командуют здесь, жизни учат. Это, по-вашему, нормально? Мы что, сами не справимся? Фатима спокойно пожала плечами, сметая крошки в ладонь. — Ну, знаешь ли… Каждому по способностям. Кто на что учился, тот туда и сел. Какая разница, кто начальник, лишь бы человек был хороший да дело знал. Но Дина её уже не слушала. Её несло, как горную реку в половодье. Её взгляд, обычно блуждающий и легкомысленный, вдруг зафиксировался на Тамаре, которая сидела в углу, стараясь слиться со стеной. Дина начала приближаться. Она шла мелкими, почти кошачьими шагами, обходя столы. Тамара замерла, чувствуя, что сейчас и ей достанется. — Вот наши люди, местные, и выходят на улицы, — продолжала Дина, подходя всё ближе. На её губах играла странная, злорадная улыбка, а глаза горели каким-то нездоровым, хищным блеском. — Выходят, чтобы восстановить справедливость. Понимаешь, Тамара? А потом… когда восстановят… Начнется такое! Она остановилась почти вплотную к столу Тамары. Та подняла глаза и невольно отпрянула. Дина казалась ей… одержимой. Дина наклонилась к лицу Тамары и вдруг запела. Голос её, обычно звонкий, стал чуть хриплым и зловещим, как в детских страшилках: — Помнишь, как в считалочке? «Буду резать, буду бить… С кем останешься… служить?». Тамара побледнела. — Там вроде… «дружить» было? — неуверенно прошептала она. Дина резко помотала головой. — Не-а! Ты ко мне в друзья не набивайся. Обстановку, которая накалилась до предела, внезапно разрядил сухой, властный кашель. Это была Зинаида Валерьевна – самая пожилая сотрудница, «мать» отдела. — Слушай, Динка, — Зинаида Валерьевна медленно сняла очки в толстой роговой оправе и посмотрела на молодую женщину. — А ты кого это «чужаками» называешь? Меня, что ли? Дина замерла, не ожидая отпора с этой стороны. — А ничего, что я здесь родилась? — продолжала женщина, и голос её звучал твёрдо. — Так же, как и ты. Как твоя мать. Мои родители ещё при Хрущёве эти самые «берёзки», как ты выразилась, разменяли на степь бескрайнюю. Целину поднимали там, где, кроме ковыля да сусликов, ничего не росло. И подняли. Руки в кровь сбивали, в землянках жили, но подняли! Скольких людей потом этим хлебом накормили – и ваших, и наших. Они тоже, по-твоему, «чужаки»? Дина молчала. Она всё ещё стояла у стола Тамары, но хищный блеск в её глазах немного поугас под суровым взглядом Зинаиды Валерьевны. Она фыркнула, поправила бусы и, не спеша, вернулась на своё место. Но перед тем как сесть, Дина обернулась и бросила Тамаре через плечо: — Но ты всё равно знай, Тамара… Когда «месяц из тумана» выйдет… Она злобно усмехнулась, а потом добавила почти шёпотом: — Я к тебе первая приду! В кабинете воцарилась мертвая тишина. Слышно было только, как тикают настенные часы и где-то за окном надрывно гудит грузовик. Тамара почувствовала, как по спине пробежал колючий холодок. Именно в этот момент ей стало по-настоящему страшно. Не просто неуютно, как бывало раньше, а жутко, до дрожи в коленях. Она понимала: на одну такую Дину здесь – десять замечательных, душевных людей. Таких, как Фатима, которая всегда угостит лепешкой, или как Зинаида Валерьевна, которая всегда даст дельный с