— Катенька, мышонок мой!
— Катенька, мышонок мой! Даша опустилась на колени и прижалась губами к пылающей щеке. Девочка приоткрыла глаза. — Даша, ты пришла? — Пришла, моя хорошая, и никуда не уйду. Роман вернулся домой через два часа и приоткрыл дверь детской. Свет был приглушён. Катя спала на высокой подушке. На её лбу лежал влажный компресс, а рядом, сидя на полу и прислонившись головой к краю матраса, дремала Дарья. Она держала маленькую ручку в своих руках. На тумбочке стоял графин со свежесваренным клюквенным морсом и лежали аккуратно сложенные влажные полотенца. Дыхание ребёнка было ровным, без пугающих хрипов. Роман коснулся её плеча, и она мгновенно открыла глаза. — Температура тридцать семь и восемь, — шёпотом отчиталась она по привычке медсестры. — Я сделала тёплое обтирание губкой, дала много пить из ложечки, потому что глотать ей было больно. Это вирусная инфекция. Горло красное. Жар удалось сбить. Теперь спит. — Спасибо, — выдохнул Роман. И в одном этом слове было всё. — Иди в гостевую, поспи, пожалуйста. — Нет. — Она покачала головой. — Я посижу, вдруг снова поднимется. Она осталась в их доме на три дня. Три ночи почти не спала. Зою Петровну Роман рассчитал в то же утро, заплатив ей за месяц вперёд. Дарья дежурила у кровати Кати, как у постели самого тяжёлого больного. Сбивала жар, когда он коварно полз вверх под вечер, варила бульоны и часами сидела с ложечкой, уговаривая девочку съесть хоть капельку. А когда Кате становилось страшно или больно и её речь снова начинала спотыкаться, Дарья ложилась рядом, обнимала её и начинала свою тихую терапию. — Давай, мышонок. Как ёжики, — ласково говорила она. — Носиком вдох, животик надули, а теперь выдох. И они дышали вместе. Потом Дарья пела старые колыбельные нараспев. Катя подпевала, растягивая гласные, и вместе с отступающим жаром отступало ненавистное заикание. Спазм снимался любовью и правильным дыханием. Роман, стоя за дверью, слушал их голоса и понимал: этот дом без Дарьи — мёртвая коробка из кирпича и стекла. На третий день Катя сидела в кровати и рисовала фломастерами. Дарья расчёсывала ей спутанные волосы. Внизу хлопнула дверь. По лестнице раздались тяжёлые шаги. В дверь детской постучали. — Да, войдите, — отозвалась Дарья. На пороге стоял Роман. Рядом, опираясь на свою знаменитую трость и тяжело дыша после лестницы, профессор Трофимов. Пожилой мужчина перевёл взгляд с Романа на Дарью, а потом на смеющуюся Катю. Он долго, мучительно долго молчал. Губы его задрожали, а глаза наполнились влагой. Дарья отложила расчёску и встала. — Здравствуйте, Леонид Алексеевич, — прошептала она. — Ох, старый я дурак. — Его голос сорвался. — Два года, два года думал, что ты меня бросила. Думал, надоел я тебе своими капризами стариковскими. Он раскинул руки, выронив трость. Дарья бросилась к нему. Дедушка плакал, не стесняясь. — Простите меня, Дарьюшка. Прости, девочка моя. Если б я только знал, если бы эти изверги хоть слово мне сказали, да я бы пешком сам за тобой пошёл.