Роман развернулся и вышел из кабинета. Он шёл по коридору бизнес-центра, понимая, что т...
Роман развернулся и вышел из кабинета. Он шёл по коридору бизнес-центра, понимая, что только что, возможно, разрушил многолетнюю дружбу, дружбу с семьёй своего учителя. Но впервые за три года, прошедшие со смерти жены, ему было совершенно не страшно что-либо терять. Ради Дарьи он был готов пойти вообще против всего мира. А той же ночью беда пришла, откуда не ждали. В два часа Зоя Петровна забарабанила в дверь спальни Романа. — Роман Игоревич, там Катенька вся горит. Роман бросился в детскую. Дочь металась по скомканной постели. Щёки пылали. Дыхание было частым и поверхностным. Градусник показывал тридцать девять и восемь. — Жаропонижающие давали? — быстро спросил он, слушая пульс. — Дала полчаса назад. Не падает, — пролепетала Зоя. — Может, скорую? В этот момент зазвонил телефон. Клиника. — Роман Игоревич, простите. — Голос дежурного реаниматолога дрожал. — Разрыв аневризмы, кровопотеря огромная, кроме вас никто не соберёт. Отец, у которого горит единственный ребёнок, и врач, от чьих рук зависит чужая жизнь. — Готовьте операционную. Буду через двадцать минут, — бросил он в трубку, затем повернулся к няне. — Зоя Петровна, слушайте внимательно. Обтирайте её водой комнатной температуры. Никакого спирта и уксуса. Через час, если не спадёт, дадите вот это лекарство. Мне нужно ехать. — А если судороги? — Няня заламывала руки. Катя открыла мутные от жара глаза и заскулила. — Папочка, не уходи. — Я скоро, котёнок. Нужно спасти одного человека. — Даша, — прошептала девочка, хватая его за рукав. — Позови Дашу, мне страшно. Она звала не папу, она звала свою Дарью. Вернувшееся заикание резануло Романа по самому сердцу. Он примчался в клинику и встал к операционному столу. Оперировал на автомате, но с ювелирной точностью, свойственной только гениям. Операция длилась мучительные четыре часа. Медсестра то и дело промокала ему лоб. В голове билась только одна мысль: как там дочь? Телефон в ординаторской разрывался. Зоя Петровна металась по дому, звонила каждые десять минут, оставляя истеричные голосовые сообщения. «Роман Игоревич, она плачет. Она бредит. Я не знаю, что делать. Она не пьёт морс». Он вышел из операционной, когда за окном ещё стояла чёрная ночь. Пациент был жив. Врач рухнул на диван в ординаторской и схватил телефон. Двадцать три пропущенных от няни. Пальцы Романа дрожали, когда он открыл контакты и нашёл номер Дарьи. Все эти недели она сбрасывала его звонки. Он набрал ещё раз, почти не надеясь. Гудки шли долго. Наконец в трубке раздался заспанный тихий голос. — Алло, Роман Игоревич, что случилось? — Дарья, прости, что звоню. Катя горит, почти сорок. Няня в панике. Катя бредит, зовёт только тебя. Умоляю, приезжай. — Адрес тот же? — только и спросила она. — Тот же. — Буду через сорок минут. Дарья приехала ровно в этот срок в серой рабочей куртке, с наспех собранными волосами. В холле её встретила заплаканная Зоя Петровна. — Вы, наверное, Дарья? — захлопала глазами няня. — Роман Игоревич сказал, что вы приедете. Дарья сбросила куртку на пуфик. — Идите отдыхать. Я сама. Дарья взбежала в детскую. Катя лежала с пунцовым личиком и тяжело дышала.