Хозяйка дома
Хозяйка дома В 1982 году на окраине одного небольшого городка, где дома стояли вперемешку — то рубленые, почерневшие от времени, то свежие, обложенные силикатным кирпичом, — жила Антонина Сергеевна. Дом её был старым, но крепким, поставленным ещё до войны на совесть: брёвна в обхват, крыша железная, крашенная суриком, наличники резные, выкрашенные в белый цвет. Во дворе — колодец с воротом, яблоня-дичок, грядки с зеленью, курятник на пять несушек и банька, топившаяся по субботам, как заведено было ещё при её матери. Жила Антонина Сергеевна одна. Муж, музыкант из райцентра, человек с тонкими пальцами и вечной мечтой о чём-то несбыточном, ушёл от неё давно, когда сыну Виктору едва исполнилось семь лет. Ушёл не к другой женщине — ушёл в город, к филармонии, к гастролям, к жизни без пелёнок и огорода. Писал редко, денег не присылал, а потом и вовсе как в воду канул. Антонина тогда поплакала в подушку, подняла сына, выучила его в техникуме, а сама так и осталась жить в родительском доме, доставшемся ей от матери. Дом этот кормил её и спасал от пустоты. Комнату в доме Антонина Сергеевна сдавала уже много лет. Сначала от нужды — надо было поднимать Виктора, платить за его учёбу. Потом — по привычке, которая переросла в потребность. Через её дом прошло столько народу, что впору было книгу писать: студентки из педучилища, командировочные с завода, молодая пара, приехавшая по распределению, одинокая старуха, у которой сгорел дом, демобилизованный лейтенант, дожидавшийся квартиры. Каждого она принимала как родного: кормила, поила травяным чаем, слушала, если человеку надо было выговориться, и никогда не лезла в душу без спроса. За это и прозвали её в округе просто «хозяйкой» — с такой интонацией, что сразу было понятно: не просто хозяйка дома, а хозяйка той тихой, надёжной силы, которой так не хватает людям в смутные времена. Характер у Антонины Сергеевны был ровный, но твёрдый. Никогда никого ни о чём не просила. Никогда не жаловалась. Никогда не обсуждала чужие беды за спиной. Эти три правила она вынесла из фронтовой юности, когда девчонкой-санитаркой таскала раненых с поля боя, видела смерть так близко, что чужое горе переставало быть чужим. Она и теперь, спустя почти сорок лет после войны, иногда просыпалась ночью от собственного крика — снилось, что не успела, не дотащила, не перевязала. Но утром вставала, умывалась холодной водой из рукомойника и шла кормить курей, будто и не было ничего. В то утро, с которого начинается эта история, Антонина Сергеевна как раз возилась в курятнике, подсыпая зерно. Куры квохтали, толкались, вырывая друг у друга куски, а она смотрела на них и думала о том, что комната снова пустует. Прошлый жилец, тихий парень с завода, съехал неделю назад — дали ему наконец место в общежитии. Она рада была за него, а в доме стало непривычно тихо. Тишина эта была не злой, не давящей, но какой-то стоячей, как вода в кадке. Антонина Сергеевна не любила такую тишину. Поэтому после обеда достала из комода картонку, на которой ещё в прошлом году тушью вывела неровные буквы: «Сдаётся комната», и вышла к калитке...