Хвастунья
Хвастунья В 1975 году в небольшом посёлке при колхозе жила девочка Катюшка. Жила она не так, как другие дети — у неё было то, чего не было ни у кого. И это «то» в итоге чуть не сломало ей жизнь. Катюшкин отец, Николай Степанович Николаев, был председателем колхоза. Мужик он был видный, громкий, с широкими ладонями и тяжёлым взглядом, которым он умел так посмотреть на бригадира, что тот мигом вспоминал все свои огрехи. Но на дочку этот взгляд никогда не был направлен. Для Катюшки у него всегда находились другие глаза — тёплые, почти собачьи, преданные. Он и звал-то её по-особенному: Котёнок. И в это слово вмещалось всё — и любовь, и гордость, и страх за неё, и какое-то неловкое, мужицкое обожание, которого он сам, пожалуй, стеснялся, но поделать с собой ничего не мог. Мать Катюшки, Вера Ильинична, была женщина тихая. Она и по дому ходила так, словно старалась не занимать лишнего места — тоненькая, в выцветшем платке, с вечно поджатыми губами. Если муж был громом, то она — тем самым затишьем, которое наступает после грозы и почему-то запоминается больше, чем сам гром. Она редко спорила с Николаем Степановичем, но умела так посмотреть на него поверх очков, что он сразу сбавлял обороты и шёл на попятный, бормоча что-то про бабью дурь. Катюшка росла не по дням, а по часам. Соседки говорили — в кого такая ладная? А ладная она была в отца: та же широкая кость, но смягчённая материнской тонкостью, та же густая коса, только у отца волос был тёмный, а у Катюшки — светлый, как лён, выгоревший на солнце. Глаза серые, большие, с длинными ресницами, которые она унаследовала от Веры Ильиничны. И улыбка — открытая, ясная, но с какой-то едва заметной хитринкой, которая появлялась всякий раз, когда она несла в садик новую куклу. А кукол этих у неё было — уйма. Николай Степанович мотался в район по делам колхоза каждый месяц, а то и чаще, и всякий раз возвращался с гостинцем. Не с гостинцем даже — с сокровищем. Он входил в дом, ставил на стол портфель, долго отпирал замки, а потом, выдержав паузу, доставал из недр своих председательских сумок то, что в ту пору достать было невозможно. Немецкую куклу с закрывающимися глазами. Плюшевого медведя с настоящими стеклянными глазами. Игрушечный сервиз, расписанный голубыми цветами. Катюшка визжала от восторга, а отец сиял так, будто не ей — себе самому подарок привёз. — Смотри, Котёнок, — говорил он, протягивая ей очередную диковину. — Ни у кого такой нету. Только у тебя...